— Не берём её сейчас, — сказал Горелов. — Нужно посмотреть, кому она передаёт. Иначе закроем только её, а дальше ничего.
— Согласен.
— Завтра выйдет — понаблюдаем.
— Хорошо.
Он докурил, бросил окурок.
— Ты хорошо работаешь с бумагами, — сказал он. — Это не все умеют. Обычно молодые рвутся бежать и хватать. А ты сидишь и читаешь.
— Торопливость тут не помогает, — сказал я.
— Именно. — Он посмотрел на меня коротко. — Пошли. Нас ждут.
— Куда?
— На завод. Там вчера директор умер.
Завод «Красный металлург» стоял на северной окраине города — я видел его трубы с первого дня, они торчали над крышами. Вблизи он оказался ещё больше, чем казался издали: длинные корпуса из красного кирпича, ворота с красной звездой над аркой, проходная с турникетом. Вохровец у ворот проверил удостоверения без особого интереса, махнул рукой — проходите.
Нас встречал заместитель директора по производству — невысокий мужчина лет пятидесяти, в костюме и с таким видом, будто он одновременно очень занят и очень напуган. Фамилия Сырцов, это я запомнил сразу.
— Ужасное событие, — говорил он, ведя нас по коридору. — Совершенно неожиданно. Николай Иванович был в полном здравии, никаких жалоб, вчера ещё на планёрке сидел, всё нормально.
— Когда его обнаружили? — спросил Горелов.
— Утром. Уборщица Галина Тимофеевна пришла в начале восьмого, он уже… — Сырцов сглотнул. — За столом сидел. Она решила, что спит. Потрогала — а он холодный.
— Доктор когда приехал?
— Быстро приехал. Наш медпункт тут же, Семён Борисович пришёл через пять минут. Он и констатировал. Инфаркт.
— Семён Борисович сейчас здесь?
— Да, в медпункте.
— Хорошо. Сначала в кабинет.
Кабинет директора был на втором этаже — просторный, с большим столом, двумя шкафами со стёклами, диваном вдоль стены. Портрет Брежнева над столом, разумеется. На столе был полный порядок: бумаги сложены стопкой, ручки в стакане-подставке, пепельница пустая. Чистая пепельница — значит, не курил в кабинете или курил и убирал. Рядом со стопкой бумаг стоял стакан с водой. Почти полный.
Я остановился в дверях и смотрел на кабинет, не заходя.
Горелов прошёл к столу, нагнулся, посмотрел на кресло, на пол рядом. Потом выпрямился.
— Где тело?
— В морге уже. Семён Борисович распорядился.
— Быстро распорядился, — сказал Горелов без особого выражения.
Я вошёл в кабинет. Прошёлся медленно — от двери к столу, потом вдоль окна, потом обратно. Смотрел на пол, на поверхности, на мелочи.
Три вещи.
Первое — стакан с водой. Почти полный. Если человеку плохо с сердцем, он, как правило, тянется к воде — пьёт или пытается выпить. Стакан должен быть опрокинут, или пустой, или хотя бы сдвинут с места. Этот стоял ровно. Идеально ровно.
Второе — ручки в стакане-подставке. Пять ручек, все смотрят в одну сторону — кончиками вверх, аккуратно. Люди, которые умирают внезапно за столом, не успевают аккуратно поставить ручки. Скорее всего, они уже стояли так, и он их не трогал. Но это значит, что он не работал перед смертью — просто сидел. Зачем?
Третье — запах. Едва уловимый, кисловатый, химический. Не табак, не что-то знакомое. Я пытался вспомнить, где слышал такое, и не мог. Но оно было — очень слабо, на грани.
Горелов смотрел на меня.
— Что?
— Ничего, — сказал я. — Посмотрим ещё на доктора.
Сырцов провёл нас в медпункт. Семён Борисович оказался маленьким и сухим мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными усиками и взглядом человека, который привык, что ему доверяют. Доктор старой закалки — такие умеют говорить авторитетно и неторопливо.
— Сердечная недостаточность, — сказал он, когда Горелов спросил. — Острая. Возраст, нагрузки, стресс. Совершенно не удивительно. Я Николаю Ивановичу сам говорил — беречься надо, режим. Он только рукой махал.
— Внешние признаки были?
— Какие внешние признаки? Инфаркт — это внутреннее. Цвет лица немного синюшный, но это постмортальные изменения, нормально.
— Вы давно его наблюдали?
— Лет восемь, как он на заводе. Гипертония у него была, это да. Но таблетки пил, следил.
Горелов кивал и записывал. Я сидел на стуле у стены и смотрел на Семёна Борисовича.
— Скажите, — сказал я. — Вы когда пришли в кабинет, что-нибудь необычное заметили?
Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением — кто этот молодой, что задаёт вопросы?
— Необычное?
— Запах, например.
— Запах? — Он чуть помедлил. — Нет. Обычный кабинет.
Слишком быстро сказал «нет» и слишком медленно подумал перед этим. Я отметил и промолчал.