— По машинам, — сказал он. — Едем на Кирова, пятнадцать. Там забор красить. Два часа работы, потом свободны.
Забор на Кирова, пятнадцать оказался длинным — метров тридцать, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, но давно облупившийся. Нам выдали кисти и вёдра с краской — той же зелёной. Я взял кисть, подошёл к своей секции, начал красить.
Работа была бессмысленной и успокаивающей одновременно. Мазок, ещё мазок. Краска ложилась на старое дерево ровно, пахла чем-то химическим и знакомым. Рядом Петрухин красил молча, с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее задание в его жизни.
Я красил и смотрел по сторонам.
Осень в этом городе была такой же, как везде в средней полосе — серой, влажной, с запахом мокрых листьев и дыма. По улице Кирова изредка проезжали машины. Прохожие оглядывались на нас без особого интереса: люди красят забор, обычное дело.
Я не сразу заметил Зимина.
Он появился со стороны парка — в пальто, с папкой под мышкой, шёл по тротуару. Увидел нашу компанию, замедлил шаг. Потом подошёл к Нечаеву, поздоровался. Они поговорили о чём-то минуту-две — я был далеко, не слышал. Потом Нечаев ему что-то показал, Зимин кивнул и пошёл дальше.
Но перед этим — на долю секунды — посмотрел в мою сторону.
Не на меня конкретно. На нашу группу. Взгляд скользящий, ленивый, как у человека, который просто смотрит по сторонам. Но я видел, как он остановился на мне на долю секунды дольше, чем на остальных.
Может, показалось.
Я вернулся к забору.
— Кто это? — спросил я у Петрухина, кивнув в сторону удаляющегося Зимина.
— Зимин? — Петрухин пожал плечами. — Из горисполкома. Иногда заходит к Нечаеву. По делам, наверное.
— Часто заходит?
— Не знаю. Я его несколько раз видел.
Я кивнул. Продолжил красить. Думал о взгляде — долю секунды дольше, чем нужно.
Может, показалось. Но у меня было правило: если кажется — значит, не показалось. Двенадцать лет оперативной работы вырабатывают это как рефлекс.
В одиннадцать нас отпустили. Я пошёл домой пешком, переоделся, выпил чаю на кухне — Нина Васильевна была в комнате, за закрытой дверью — и к двенадцати был в горотделе.
Там уже ждал Горелов.
— Из прокуратуры придут в час, — сказал он. — Савельева.
— Знаю. Ты сказал в пятницу.
— Я говорю, чтобы ты был здесь.
— Я здесь.
Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже изучил: оценивающим, без лишнего.
— Конверт у меня в сейфе, — сказал он тихо. — Ей не говорим пока.
— Почему?
— Потому что не знаем, кто она и как работает. Сначала смотрим.
Это было разумно. Я кивнул.
— Хорошо.
Мы ждали. Горелов занялся бумагами. Я сидел за своим столом и перечитывал заметки в тетради — ту, которую держал в ящике стола, не под матрасом. В ней были рабочие записи, ничего опасного: даты, имена, детали по текущим делам.
Савельева пришла в пятнадцать минут второго — не в час, как договаривались. Это я отметил: либо занята, либо ценит своё время больше чужого. Оба варианта что-то говорили о человеке.
Она вошла без стука — открыла дверь, оглядела кабинет быстро. Лет тридцати — тридцати двух. Худощавая, в тёмно-синем костюме, с папкой. Тёмные волосы убраны строго. Лицо — не красивое и не некрасивое, из тех лиц, которые запоминают не сразу, но потом не забывают. Умное лицо.
— Горелов? — спросила она.
— Я, — сказал Горелов, вставая. — Присаживайтесь.
Она села, положила папку на стол, открыла. Посмотрела на меня.
— Это кто?
— Воронов, — сказал Горелов. — Мой сотрудник.
— Воронов. — Она записала. — По делу Савченко?
— Он со мной работает.
Она снова посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Я не отвёл взгляд.
— Хорошо, — сказала она. — Я Савельева Ирина Андреевна, следователь прокуратуры. Дело Савченко Николая Ивановича числится как несчастный случай — острая сердечная недостаточность. Мне нужно официально его закрыть. Есть возражения?
— Есть, — сказал я.
Горелов чуть покосился на меня. Я продолжил:
— У нас есть основания полагать, что это не сердечная недостаточность.
Савельева посмотрела на меня.
— Какие основания?
— При осмотре места смерти — кабинет директора — обнаружены детали, не соответствующие клинической картине инфаркта. Стакан с водой стоял нетронутым. В кабинете присутствовал нехарактерный запах. Проводивший первичный осмотр врач Семён Борисович Ляхов вёл себя нетипично при опросе.
— Нетипично — это как?
— Ответил «нет» раньше, чем дослушал вопрос.
Она смотрела на меня без улыбки. Ни насмешки, ни пренебрежения — просто смотрела.