— Это всё?
— Нет. Есть финансовые документы, указывающие на совместную схему между Савченко и куратором завода от горкома. По имеющимся сведениям, Савченко намеревался из схемы выйти.
— По имеющимся сведениям — это чьи сведения?
— Свидетельские показания. Неофициальные пока.
Она закрыла папку. Посмотрела на Горелова.
— Горелов, вы подтверждаете?
— Подтверждаю, что мой сотрудник работает по этому направлению, — сказал Горелов ровно. — Официальных оснований пока нет. Неофициальных — достаточно, чтобы не торопиться с закрытием.
Савельева помолчала. Смотрела на папку перед собой. Я смотрел на неё и пытался понять, что происходит за этим спокойным лицом. Умная. Дисциплинированная. Привыкла работать по правилам — и не потому что боится, а потому что считает это правильным. Такие люди неудобны, но надёжны.
— Мне нужны официальные основания для того, чтобы держать дело открытым, — сказала она наконец. — Неофициальные в протокол не идут.
— Понимаю, — сказал я. — Дайте неделю.
— Неделю — это много.
— Пять дней.
Она смотрела на меня секунду.
— Три дня. До среды. Если в среду у вас нет ничего официального — я закрываю.
— Договорились.
Она встала, взяла папку. Уже у двери остановилась, обернулась.
— Воронов.
— Да?
— Вы давно в угро?
— Недавно, — сказал я.
— Это заметно, — сказала она.
Я не понял, что она имела в виду — хорошее или плохое. Кажется, она и не собиралась объяснять. Вышла.
Горелов смотрел на меня.
— Три дня, — сказал он.
— Я слышал.
— Что у нас есть на три дня?
— Петрович, — сказал я. — Ты говорил, что найдёшь адрес.
— Нашёл вчера вечером. — Он достал из ящика листок. — Деревня Малые Выселки, двадцать километров от города. Едем сегодня?
— Едем.
Деревня оказалась небольшой — дворов тридцать, не больше. Асфальт кончился за пять километров до неё, дальше грунтовка, «уазик» трясло. Горелов вёл молча, курил в окно.
Дом Петровича был крайним — старый, деревянный, с огородом. У ворот стояла бочка с водой, рядом — лопата. Мы вышли, Горелов постучал в калитку.
Ждали минуты три.
Петрович открыл сам — невысокий мужик лет шестидесяти пяти, в ватнике и резиновых сапогах. Лицо красноватое, обветренное. Смотрел на нас и на форму молча.
— Чего надо? — спросил он наконец.
— Поговорить, — сказал Горелов. — Петров Иван Николаевич?
— Ну.
— Горелов, угро. Это Воронов. Можно войти?
Петрович смотрел. Потом посторонился молча.
Дом был тёплым и тесным. Пахло деревом и печным дымом. В углу — иконы, под ними лампадка. Стол, лавка, кровать за занавеской. На столе — початая бутылка молока и кусок хлеба.
— Садитесь, — сказал он, не глядя на нас.
Мы сели. Он остался стоять у печки, скрестил руки.
— Савченко умер, — сказал я.
— Слышал.
— Мы считаем, что это не инфаркт.
Петрович смотрел на меня. Долго, без выражения. Потом сел на лавку, взял кружку, отпил.
— Я на пенсии, — сказал он.
— Знаю.
— Я давно там не работаю.
— Восемь месяцев, — сказал я. — Вышли на пенсию в январе этого года. После двадцати трёх лет главным бухгалтером.
Он смотрел в кружку.
— Вы знаете про три счёта, — сказал я.
Это был не вопрос. Он это понял.
— Откуда вы… — начал он.
— Иван Николаевич, — сказал я спокойно. — Человека убили. Не сами документы убили — человека. Живого. Если вы знаете что-то и молчите — вы, возможно, позволите убить следующего.
— Меня тоже убьют, — сказал Петрович тихо. — Если я скажу.
— Возможно. — Я смотрел на него прямо. — Но не сказать — это тоже выбор. Вы понимаете это?
Он молчал долго. Горелов не вмешивался — сидел и ждал. Я тоже ждал.
За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, дальний лес. Тихо.
— Схема работала пять лет, — сказал наконец Петрович. — Я знал. Мне предложили — я отказался. Но я не стал сообщать.
— Почему?
— Потому что боялся. — Он произнёс это без стыда — просто констатировал. — Просто боялся. Я всю жизнь на этом заводе, всю жизнь в этом городе. Жена, дети. Я боялся.
— Понимаю.
— Нет, не понимаете, — сказал он, и впервые в его голосе появилось что-то живое. — Вы молодой, вы не понимаете. Это не так просто — пойти и сказать. Там люди серьёзные.
— Громов, — сказал я.
— Громов. — Он кивнул. — И не только. У него связи в Москве. Он осторожный — никогда сам не делает. Через людей, через бумаги.
— Через Колосова.
Петрович посмотрел на меня.
— Ты хорошо подготовился, лейтенант.
— Я слушаю внимательно.