Он помолчал. Потом встал, прошёлся по комнате — недолго, она была маленькая. Остановился у окна.
— Савченко хотел выйти, — сказал он. — Года полтора назад начал говорить об этом. Я ему говорил: не делай этого. Они не выпустят. Он не слушал.
— Он хотел написать жалобу?
— Да. В Москву, в министерство. У него были бумаги — он собирал, аккуратно. Я не знал, что он их уже отдал кому-то на хранение. Если бы знал — сказал бы ему, что это его не спасёт. — Петрович помолчал. — Ничего не спасло бы.
— Кто знал, что он собирает бумаги?
— Громов знал. Савченко, кажется, сам ему сказал — думал, что напугает. А тот не испугался.
Я смотрел на Петровича. Пожилой человек у окна, с остатками огорода за стеклом. Прожил честно большую часть жизни, закрыл глаза один раз — и теперь живёт с этим.
— Иван Николаевич, — сказал я. — Я прошу вас дать показания. Официальные, под протокол. Не сейчас — когда будем готовы. Вы скажете то, что знаете о схеме. Только о схеме — об убийстве вам говорить не нужно, вы его не видели.
— Они узнают.
— Возможно. — Я не стал обещать ему безопасность, которую не мог гарантировать. — Но к тому времени, когда они узнают, у нас будет достаточно, чтобы их арестовать. Громов за решёткой — это другая ситуация.
Петрович смотрел на меня долго.
— Ты уверен, что сможешь?
— Нет, — сказал я. — Но я буду стараться.
Это был честный ответ. Он, кажется, это понял — потому что что-то в его лице немного изменилось.
— Дай мне подумать, — сказал он.
— Хорошо. Думайте. — Я встал. — Но недолго. У нас три дня.
Обратно ехали молча. Горелов курил и смотрел на дорогу. Грунтовка кончилась, пошёл асфальт, «уазик» перестал трястись.
— Ты ему сказал правду? — спросил Горелов наконец.
— В каком смысле?
— Что не уверен, что сможешь.
— Да.
Горелов помолчал.
— Это необычно.
— Что необычно?
— Обычно в таких разговорах обещают. Чтобы человек согласился.
— Если пообещаешь и не выполнишь — он будет знать, что ты врал. — Я смотрел на дорогу. — А так он знает, что я честный. Это дороже.
Горелов ничего не ответил. Докурил, выбросил окурок в окно.
— Дай мне конверт сегодня вечером, — сказал я.
— Зачем?
— Хочу перечитать. Там были инициалы — хочу сопоставить с тем, что сказал Петрович.
— Хорошо.
Больше не разговаривали до самого города.
В горотдел мы вернулись около пяти. Горелов отдал мне конверт, я сел за стол, разложил листы. Перечитывал медленно, делал пометки в блокноте.
Три счёта. Два местных, один московский. Суммы — от трёх до восьми тысяч рублей, регулярно, раз в квартал. Инициалы «Г. В. С.» напротив московского счёта. Буквы, написанные Савченко, — аккуратные, бухгалтерские.
Петрович сказал: схема работала пять лет. Первые записи в конверте — пятилетней давности. Совпадает.
Я отложил листы. Взял новый лист бумаги, начал писать — то, что у нас есть, и то, чего не хватает.
Есть: финансовые документы. Показания Людмилы — что он боялся Громова. Показания Геннадия — разговор в кабинете. Косвенные показания Петровича — схема существовала.
Не хватает: официальное вскрытие — тело уже в морге, можно запросить экспертизу, но нужно основание. Прямые показания по убийству — Колосов знает больше всех, но пока не говорит.
Для Савельевой к среде — нужно хотя бы одно официальное показание и запрос на экспертизу.
Три дня.
Я убрал бумаги, вернул конверт Горелову.
— Завтра идём к Колосову, — сказал я.
— Он не скажет.
— Посмотрим.
По дороге домой я зашёл в продуктовый — «стекляшку», как её называли местные. Взял хлеб, молоко, кусок сыра. Постоял в очереди семь минут — уже без раздражения, я замечал это всё чаще. Советская очередь перестала меня раздражать. Это было тревожным признаком адаптации.
На кассе стояла девушка лет двадцати пяти — кассирша, рыжеватая, с быстрыми руками. Пробила товар, назвала сумму.
— Сдачи нет, — сказала она привычно.
— У меня точно, — сказал я.
Она удивлённо посмотрела на меня — видимо, это было редкостью.
Вышел на улицу. Темнело. Нёс авоську — советская авоська, сетка, я её уже не замечал — и думал о Савельевой.
Умная, жёсткая, работает по правилам. Три дня дала не потому что добрая — потому что увидела, что есть основание. Маленькое, неофициальное, но есть. Такие люди не дают времени из жалости.
Это значило, что она нам — не враг. Пока.
Дома на кухне горел свет.
Нина Васильевна сидела за столом и читала. Обернулась, когда я вошёл.
— Пришёл.
— Пришёл. — Я поставил авоську на стол, начал разбирать. — Что-нибудь надо починить?