Рука слушалась.
Я встал — медленно, голова взорвалась и немного успокоилась — и подошёл к шкафу. На внутренней стороне перекошенной дверцы было зеркало. Небольшое, мутноватое, с тёмными пятнами по углам.
Я посмотрел в него.
На меня смотрел незнакомый человек.
Молодой — лет двадцать два, двадцать три. Худощавый, с тёмными волосами, взъерошенными после сна. Лицо обычное — не примечательное, не некрасивое. Светлые глаза — серые или зеленоватые, в этом зеркале не разобрать. На подбородке — лёгкая щетина, не брился дня три, наверное.
Я стоял и смотрел на этого человека, а он смотрел на меня.
Потом я сел на кушетку, потому что ноги вдруг перестали держать.
Не знаю, сколько я так сидел. Минуту, может, пять.
Потом что-то случилось. Не резко — постепенно, как когда вспоминаешь сон: сначала ничего, потом кусочки, потом всё разом. В голове начали появляться вещи, которых там раньше не было.
Имя. Воронов Алексей Михайлович — это я знал про себя и раньше. Но теперь к нему прибавилось другое: Краснозаводск. Городское отделение милиции. Учебная рота, сержант Бобков орёт на плацу, зачёт по уголовному праву, практика в дежурной части. Общага училища, Витька Сомов с гитарой, Колька Прасолов, который умудрился провалить стрельбу три раза подряд.
Вчера был выпускной.
Это я тоже вспомнил — вернее, оно само пришло, как чужая память, которая вдруг стала своей. Актовый зал, торжественное построение, погоны лейтенанта. Потом — накрытые столы в той же общаге, самогон из трёхлитровой банки, Сомов с гитарой снова, только уже в штатском, кто-то плакал от радости или от страха перед взрослой жизнью.
Детдомовский. Это тоже пришло — спокойно, без боли, просто факт. Рос в детдоме в Энгельсе, в восемнадцать ушёл в армию, потом в училище МВД, потому что надо было куда-то идти. Выпускников-детдомовцев обеспечивали жильём — вот эта комната в коммуналке на улице Строителей, д. 14, кв. 3. Восемь метров, общая кухня, общий туалет, соседи: Нина Васильевна — пенсионерка, тихая; Геннадий — слесарь, пьёт, но не буйный; молодая семья в дальней комнате, фамилию я — то есть он — то есть я — не запомнил.
Память приходила волнами. Я сидел на кушетке и принимал её, как принимают неожиданный груз — осторожно, чтобы не уронить.
Я знал этого человека. Знал его жизнь, его маршруты, его привычки. Знал, как зовут начальника горотдела — подполковник Нечаев, строгий, но справедливый, так говорили в училище. Знал, что на кухне слева от плиты висит полотенце Нины Васильевны — голубое, в белую полоску — и что трогать его нельзя. Знал, что в шкафу есть форма — новая, ни разу не надёванная, купленная на выпускные деньги.
Знал всё это — и одновременно был другим человеком.
Сорок два года. Москва. Петровка. Двенадцать лет в угро. Зоя. Маша. Белый «Хавал» на кредите, который я теперь никогда не выплачу. МКАД, пятница, усталость, темнота.
Я умер.
Или — попал. Или — что-то ещё, для чего у меня не было слова.
Встал. Снова подошёл к зеркалу. Смотрел на молодое незнакомое лицо и пытался принять простой факт: это теперь я. Не временно, не пока не разберусь — это я. Двадцать три года, лейтенант советской милиции, похмелье после выпускного, восемь метров жилплощади от государства.
Лицо в зеркале смотрело серьёзно.
— Ну, — сказал я ему вслух. — Бывало и хуже.
Голос был чужой. Молодой, без той хрипотцы, которая у меня появилась лет в тридцать пять. Я прокашлялся. Немного лучше.
Первым делом нашёл воду.
На столе стоял стакан с мутноватой жидкостью — понюхал, обычная вода. Выпил залпом. Полегчало на четыре процента, может, на пять. Огляделся в поисках ещё воды — не нашёл. Память подсказала: кухня общая, в конце коридора, там кран.
Я вышел в коридор.
Коридор был длинным, тёмным, с коричневыми обоями и одной лампочкой под потолком. Три двери — моя, ещё две. Из-за одной доносился негромкий звук радио. Дальше — кухня, я знал это, не видя.
На кухне была Нина Васильевна.
Маленькая, плотная, лет семидесяти, в халате с мелким рисунком и тапочках с помпонами. Стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Обернулась, когда я вошёл, — без удивления, как будто ждала.
— Проснулся, — сказала она. — Живой?
— Живой, — ответил я. — Воды можно?
— Вон кран.
Я подошёл к раковине, открыл кран, подождал, пока вода станет холоднее, и пил прямо из-под крана — долго, жадно. Нина Васильевна наблюдала молча, без осуждения. Потом сказала: