Мы сели. Колосов смотрел в стол. Руки держал на коленях — спокойно, но я видел, что спокойствие это стоило ему усилий.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы слышали телефонный разговор Громова. Примерно за два дня до смерти Савченко.
Он не ответил.
— Разговор о лекарстве, — продолжил я. — О том, что нужно добавить в воду.
Молчание.
— Вы не убивали, — сказал я. — Вы только слышали. Это разные вещи.
— Если бы я не слышал — и не говорил бы, — сказал он тихо.
— Но вы слышали. И вы знаете, что Савченко умер не от инфаркта.
Колосов поднял голову — первый раз посмотрел на меня по-настоящему.
— Вы молодой совсем, — сказал он. — Вам не страшно?
— Страшно, — сказал я. — Но работа есть работа.
Это было правдой. Мне было страшно — не за себя, скорее за него. Он понимал, что стоит между Громовым и тем, что Громов хочет скрыть. Это опасное место.
— Чего вы хотите? — спросил он.
— Показания. Под протокол.
— Они меня убьют.
— Громов за решёткой убивать не сможет.
— А до этого?
Я смотрел на него. Не мог пообещать ему безопасность — не знал, смогу ли её обеспечить. Но молчать тоже было нельзя.
— Как зовут ваших детей? — спросил я.
Он смотрел на меня.
— Пётр и Анна. Петя восемь лет, Аня шесть.
— Что вы им скажете, когда вырастут? Что вы слышали, как заказывали убийство — и промолчали?
Долгое молчание.
Горелов сидел тихо. Он умел молчать в нужный момент — это я уже знал.
— Я подумаю, — сказал Колосов наконец.
— У вас меньше трёх дней, — сказал я.
— Почему три дня?
— Потому что в среду дело могут закрыть. Официально, навсегда.
Он смотрел в стол.
— Я подумаю, — повторил он.
Мы встали, пошли к двери. На пороге Колосов сказал — тихо, нам в спины:
— Они ещё в квартале от завода живут. Петя и Аня. С тёщей.
Я обернулся.
— Я знаю, — сказал он. — Они знают, куда я их отправил.
Это был ответ на вопрос, который я не задавал. Он говорил: Громов уже знает, где его семья. Отправка в Киров ничего не изменила.
Я смотрел на него секунду.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Позвоните нам сегодня вечером. Вот номер. — Я написал на клочке бумаги. — Мы сможем что-нибудь сделать с этим. Не обещаю что. Но сможем.
Он взял бумажку. Смотрел на неё.
— Хорошо, — сказал он.
На улице Горелов закурил. Долго молчал.
— Ты знал про семью? — спросил он наконец.
— Нет. Догадался по лицу, когда он сказал.
— И что теперь?
— Теперь ждём звонка.
— А если не позвонит?
— Позвонит, — сказал я. — Он уже решил. Просто ещё не знает об этом.
Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже видел. Что-то среднее между недоумением и уважением.
— Откуда ты знаешь?
— Он сам сказал про детей, — сказал я. — Я не спрашивал. Когда человек сам говорит про детей — он уже принял решение.
Горелов докурил. Мы пошли к машине.
— У тебя есть дети? — спросил он.
Я помолчал секунду.
— Дочь, — сказал я. — Маша. Восемь лет.
— Где она?
— Далеко.
Горелов кивнул — не уточнил. Понял, что уточнять не надо.
Мы сели в машину, поехали. Я смотрел на город за окном — на серые улицы, на тополя, на людей с авоськами. Думал о Маше. О том, что она сейчас делает. Наверное, в школе. Первый класс, сентябрь.
Она не знала, что я думаю о ней.
Это было нормально. Дети не должны этого знать — они должны просто жить.
Я отвернулся от окна.
— Завтра в политех, — сказал я. — К однокурсникам Бритвина.
— Хорошо, — сказал Горелов.
Мы ехали молча. Город медленно проплывал за стёклами.
Колосов позвонил в половину девятого вечера.
Я был дома — сидел на кухне с Ниной Васильевной, она читала вслух какой-то журнал, я слушал краем уха. Когда в коридоре зазвонил телефон — общий, коммунальный, на стене — я почти сразу понял, что это он.
Нина Васильевна пошла к телефону. Вернулась.
— Тебя. Мужчина.
Я вышел в коридор, взял трубку.
— Воронов.
— Это Колосов, — сказал тихий голос. — Я согласен. Завтра утром. Только не в отделе.
— Где?
— Парк на Кирова. Скамейка у фонтана, девять утра.
— Хорошо. Я буду.
— Один, — сказал он. — Без Горелова.
Я подумал секунду.
— Хорошо.
Положил трубку. Вернулся на кухню.
— Всё нормально? — спросила Нина Васильевна.
— Нормально.
— Лицо у тебя довольное.
— Есть немного.
Она вернулась к журналу.
Я сел, взял чашку. Чай уже остыл, но я пил.
Три дня. Осталось два. Завтра Колосов. Послезавтра Савельева.