Попутно не получилось. Весь день — Колосов, Петрович, Бритвин, Рыжий, Савельева. Велосипед подождёт до завтра.
Я зашёл в телефонную будку, позвонил Горелову.
— Всё в порядке, — сказал я. — Савельева открыла дело официально.
— Хорошо, — сказал он. И ещё, после паузы: — Хорошо.
— Велосипед завтра.
— Знаю. Я уже съездил.
— Нашёл?
— Нашёл. Мальчишка из соседнего двора, семь лет, думал, что бесхозный. Вернули. Всё нормально.
Я улыбнулся — первый раз за день, наверное.
— Хорошо, — сказал я.
— Иди отдыхай, — сказал Горелов. — Завтра тяжёлый день.
Я повесил трубку. Вышел из будки.
Домой пришёл в начале седьмого. В коридоре темно — лампочку я недавно менял, но эта коридорная, не та. Нина Васильевна возилась на кухне, слышно было через дверь.
Я снял китель, повесил, зашёл в ванную, умылся. Долго смотрел в зеркало — на молодое незнакомое лицо. Почти привык уже. Почти.
Вышел в коридор, постучал в кухонную дверь.
— Нина Васильевна, у вас замок на входной двери нормально работает?
— Заедает немного.
— После ужина посмотрю.
— Алёша, — сказала она из-за двери. — Ты каждый раз спрашиваешь.
— Ну и что?
— Ничего. Садись есть.
Я зашёл. На столе стояли щи — настоящие, с кислой капустой, с мясом. Хлеб, соль. Она сидела напротив с чаем и читала — на этот раз не газету, книгу. Корешок потёртый, не разобрать название.
— Что читаете? — спросил я.
— Паустовский. — Она показала обложку. — «Золотая роза». Читал?
— Нет.
— Хорошая книга. Про то, как пишут. Про то, зачем.
Я ел щи и думал. День был длинный — Колосов в парке, «ПАЗик» на грунтовке, Петрович с чаем в гранёных стаканах, политех, Рыжий, Савельева. И всё это — один день.
— Тяжёлый? — спросила Нина Васильевна, не глядя на меня.
— Наоборот, — сказал я. — Хороший день.
Она подняла голову.
— Хороший — это когда доволен собой?
— Хороший — это когда сделал что надо.
Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула и вернулась к книге.
Я доел щи. Встал, помыл тарелку. Взял инструменты из тумбочки в коридоре — там у предыдущего жильца лежали, я оставил — и разобрал замок входной двери. Смазал, подтянул, собрал обратно. Открылся и закрылся чисто, без заедания.
— Готово, — сказал я.
Нина Васильевна вышла из кухни, попробовала ключом. Открыла, закрыла.
— Хорошо, — сказала она.
— Если ещё что — говорите.
— Говорю всегда.
Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.
Следствие открыто. Громов узнает сегодня или завтра. Что он сделает — пока неизвестно. Но у нас теперь есть Колосов и Петрович — два свидетеля, два подписанных протокола. Это другая ситуация, чем была три дня назад.
Думал о Маше. О том, что сейчас там — в другом времени, в другой жизни — понедельник, вечер, она, наверное, делает уроки. Первый класс, прописи, буквы. Зоя сидит рядом, помогает.
Я лежал здесь и думал об этом — без острой боли, просто думал. Тупая фоновая нота, как кран, который иногда капает.
Закрыл глаза.
Завтра Петрович — официально. Завтра велосипед оформить, хотя Горелов, оказывается, уже сам. Завтра посмотреть, что будет делать Громов.
Завтра.
Утром на столовой я задержался.
Галя заметила, что я не тороплюсь — и сама не торопилась. Убирала за стойкой, когда народ разошёлся. Сомов где-то читал, что буфетчицы в советских учреждениях знали всё про всех — потому что люди едят и говорят, едят и слушают. Галя, кажется, слушала много, но не пересказывала. Это я ценил.
— Устал? — спросила она.
— Вчера был длинный день.
— Но хороший?
— Хороший.
Она улыбнулась — легко, без повода. Протянула через стойку ещё одну булочку.
— Бери.
— Спасибо.
Мы помолчали. Не неловко — просто тихо.
— Ты всегда такой серьёзный? — спросила она.
— Не всегда, — сказал я.
— Тогда когда не серьёзный?
Я подумал.
— Когда нечего расследовать, — сказал я.
Она засмеялась — негромко, искренне. Хороший смех — не для того, чтобы понравиться, просто смешно ей было.
— У вас что, всегда есть что расследовать?
— Почти всегда.
— Тогда я понимаю, почему серьёзный.
Столовая опустела совсем. Она выключила свет за стойкой, вышла — в зал, как будто просто пройти. Остановилась рядом.
— Ты надолго здесь? — спросила она.
— Пока не знаю.
— Понятно.
В конце дня, когда я уже собирался домой, зашёл в столовую — выпить чаю, голова гудела. Галя заканчивала смену — мыла посуду за стойкой, в зале было пусто. Посмотрела на меня, когда я сел.