Постучал.
— Войдите.
Кабинет был просторным — для советского заводского кабинета очень просторным. Большой стол, два телефона, шкаф с папками. Портрет Брежнева, разумеется. На подоконнике — горшок с фикусом, ухоженным, листья блестят. Кто-то за ним ухаживает.
Громов стоял у окна — спиной ко мне, смотрел на заводской двор. Обернулся, когда я вошёл.
Лет пятидесяти пяти. Высокий, прямой, с хорошей стрижкой — не советской, а той, что делают в хороших парикмахерских. Костюм тёмно-серый, пиджак сидит точно. Лицо крупное, правильное, с тяжёлыми надбровными дугами. Глаза — внимательные, спокойные. Умные глаза.
Он смотрел на меня без удивления. Без настороженности. Просто смотрел.
— Воронов, — сказал он. Не вопрос — констатация. Знал уже.
— Да, — сказал я.
— Присаживайтесь.
Я сел. Он сел напротив — не за стол, а сбоку, в кресло для посетителей. Это было неожиданно — обычно люди в таких ситуациях прячутся за стол, используют его как щит. Он сел рядом. Открыто.
Умный.
— Вы пришли по поводу Николая Ивановича, — сказал он.
— Да.
— Официально дело закрыто. Я звонил сегодня утром в горотдел.
— Знаю.
— Тогда зачем вы здесь?
Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Два человека, которые оба всё понимают и оба знают, что другой понимает.
— Хотел познакомиться, — сказал я.
Что-то чуть изменилось в его лице — не улыбка, но что-то похожее.
— Познакомиться, — повторил он. — Интересно.
— Вы знали Савченко давно?
— Восемь лет. С тех пор, как я курирую этот завод.
— Хороший был человек?
— Хороший инженер, — сказал Громов. — Производство знал. Люди его уважали.
— Но?
— Никакого но. Хороший инженер.
Я смотрел на его руки — спокойные, сложенные на колене. Не нервничает. Или умеет не показывать — это разные вещи.
— Валентин Сергеевич, — сказал я. — Вы понимаете, что у нас есть свидетели?
Это был прямой удар. Не разведка — атака. Я сам не планировал говорить это, но решил в последний момент: посмотреть на реакцию.
Реакции не было.
Громов смотрел на меня ровно. Секунда. Две.
— Лейтенант Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой человек. Первый месяц на работе, если я правильно понимаю.
— Второй.
— Второй. — Он чуть кивнул. — В вашем возрасте хочется делать что-то важное. Я понимаю это. Это хорошее желание.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Это совет, — сказал он спокойно. — Бесплатный. — Пауза. — Официально дело закрыто. Свидетели, о которых вы говорите, могут говорить что угодно. Слова — это слова. Документы — это документы. У меня всё в порядке с документами.
— Не у всех, — сказал я.
Он смотрел на меня.
— Конверт, — сказал я. — Три счёта. Один московский.
Первый раз — едва заметно — что-то изменилось в его взгляде. Не страх. Что-то другое. Оценка, пересмотренная в реальном времени.
— Вы интересный молодой человек, — сказал он.
— Спасибо.
— Это не комплимент, — сказал он ровно. — Это наблюдение. — Встал. — Думаю, наш разговор закончен. Если у вас официальные вопросы — через адвоката.
Я встал тоже.
— У меня есть ещё один вопрос, — сказал я.
— Слушаю.
— Стакан с водой. Почему он стоял ровно?
Долгая пауза. Несколько секунд.
— Не понимаю, о чём вы, — сказал он.
— Понимаете, — сказал я.
Мы смотрели друг на друга. Потом я повернулся и пошёл к двери. У двери остановился.
— Валентин Сергеевич.
— Что?
— Не уезжайте из города.
Он не ответил. Я вышел.
В коридоре я остановился, прислонился спиной к стене. Стоял секунду — не потому что испугался, просто нужно было собраться.
Громов — это серьёзно. Не потому что злой или страшный. Потому что умный и спокойный, и у него нет слабых мест на поверхности. Такие люди опасны именно этим — не агрессивностью, а управляемостью. Он не сорвётся, не наделает ошибок от страха. Будет действовать методично.
Стакан с водой его задел. Это я видел — едва заметно, но видел. Он не ожидал этой детали. Значит, про неё не знает никто, кроме того, кто был в кабинете в момент смерти. Либо Колосов, либо кто-то ещё.
Я пошёл дальше по коридору. Нужен был архив.
Бухгалтерский архив завода располагался в полуподвале — туда я пришёл под предлогом проверки документооборота. Это было размытое основание, но достаточное — в советских учреждениях люди редко спрашивали «зачем», если видели форму.
Архивариус — пожилая женщина в очках — показала мне нужный стеллаж. Плановые показатели за последние пять лет. Я попросил её выйти на десять минут — она вышла без возражений.