Работал быстро.
Брал папку за папкой, листал. Смотрел на цифры — плановые и фактические показатели производства. В норме они должны совпадать или быть близко. Здесь — расходились. Регулярно, каждый квартал, на суммы от двух до шести процентов.
Два процента от объёма производства завода — это очень большие деньги.
Я делал пометки в блокноте — не копировал, просто фиксировал закономерность. Даты, кварталы, величина расхождений. Это была не юридически значимая улика — я не мог взять папки официально. Но это было подтверждение: схема существовала, она была системной, она длилась годами.
Для Ирины это будет важно.
Архивариус вернулась через пятнадцать минут. Я поблагодарил её, убрал блокнот, вышел.
На улице я постоял секунду, закурил — нет, не закурил, я же бросаю. Убрал папиросу обратно. Посмотрел на трубы завода.
Под этими трубами — схема, которая работала пять лет. Деньги, которые уходили наверх. Человек, который хотел из этого выйти, — и которого убили за это. Аккуратно, методично, без следов.
Громов сидит в своём просторном кабинете с фикусом и ждёт. Что именно — пока неясно. Но ждёт точно.
К трём я вернулся в горотдел. Горелов уже был там — сидел за столом, писал что-то.
— Петрович? — спросил я.
— Дал показания. Официально, под протокол. Я отвезу Ирине сегодня.
— Хорошо.
— Громов?
Я сел за свой стол. Рассказал — коротко, по существу. Стакан с водой его задел. Конверт он знал, что существует. Адвокат.
Горелов слушал. Когда я закончил, долго молчал.
— Ты сказал ему про конверт, — сказал он наконец. Не осуждение — констатация.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы посмотреть на реакцию.
— И?
— Он знал о конверте. Не ожидал, что мы знаем.
— Это хорошо?
— Это информация. Он теперь знает, что мы знаем. И мы знаем, что он знает. — Я помолчал. — Это меняет его следующий шаг.
— Как меняет?
— Он больше не может ждать. Теперь ему нужно действовать.
Горелов смотрел на меня.
— Ты специально его спровоцировал?
— Да.
— Это опасно.
— Ждать тоже опасно. Если он будет ждать — найдёт способ закрыть дело снова. А если начнёт действовать — сделает ошибку.
Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил.
— Ты слишком умный для лейтенанта первого года, — сказал он.
— Второго, — поправил я.
— Для второго тоже.
Мы помолчали. В кабинете было тихо — только Маша печатала за стеной, методично, как всегда.
— Степан Иванович, — сказал я.
— М?
— Ты говорил с Гореловым про Крюкова.
Горелов посмотрел на меня.
— Нечаев вчера сказал, что рапорт принят. Крюков отстранён. Дело о ненадлежащем исполнении служебных обязанностей передано в управление.
— Хорошо. — Я помолчал. — Сёмин как?
— Под стражей. Сидит, ждёт суда. — Горелов затянулся. — Адвокат у него плохой, государственный. Много не получит, но получит.
— Жена что?
— Приходила. Плачет. Говорит, не хотела этого.
— Никто не хочет, — сказал я. — Просто не останавливают вовремя.
Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел уже несколько раз — когда он слышал что-то, что ему одновременно нравилось и немного беспокоило.
— Пойдём, — сказал он. — Крюкова надо официально допросить про три заявления. Пока он ещё в отделе — его завтра забирают в управление.
Я встал.
Крюков сидел в комнате для допросов — той самой, где три дня назад сидел Колосов. Маленький, обрюзгший, в расстёгнутой форме. Смотрел в стол. Когда мы вошли — поднял голову, посмотрел на меня.
— Это ты приходил, — сказал он.
— Я.
Горелов сел сбоку с блокнотом. Я сел напротив.
— Крюков Сергей Николаевич, — сказал я. — Мы уже с вами разговаривали неофициально. Теперь официально. Расскажите про три заявления от гражданина Ферапонтова на его соседа Сёмина.
— Я уже рассказал.
— Расскажите ещё раз. Для протокола.
Он смотрел на стол.
— Сёмин платил мне. — Голос ровный, безжизненный — человек, у которого кончились силы держаться. — Каждый месяц приходил, давал три рубля. Я заявления прятал.
— Три рубля в месяц, — повторил я.
— Да.
— За три года — сто восемь рублей.
Он не ответил.
— Ферапонтов умер, — сказал я.
— Знаю.
— Сёмин, может быть, не убил бы его — если бы заявления были рассмотрены. Если бы его наказали вовремя. Если бы вмешались.
— Я не знал, что убьёт.
— Нет. Не знали. — Я смотрел на него. — Вы знали, что он бьёт. Вы знали, что человек пишет заявления. Вы взяли деньги и ушли.