Он молчал.
— Крюков, — сказал я. — Я не кричу. Я не угрожаю. Я прошу вас понять одну вещь.
Он поднял голову.
— Три рубля в месяц, — сказал я тихо. — Это была цена человека. Вы оценили его в три рубля.
Долгое молчание.
Горелов писал.
— Больше нечего добавить? — спросил я.
— Нечего.
— Хорошо.
Я встал, пошёл к двери. Остановился.
— Подпишите протокол.
Крюков взял ручку. Подписал. Не читая — просто поставил подпись.
Мы вышли в коридор. Горелов закрыл дверь, посмотрел на меня.
— Три рубля, — сказал он.
— Да.
— Ты это специально сказал.
— Хотел, чтобы он понял.
— Понял, думаешь?
Я подумал.
— Нет, — сказал я честно. — Наверное, нет. Но попробовать стоило.
Горелов кивнул. Мы пошли по коридору.
— Дело «Соседи» закрыто, — сказал он. — Нечаев утром подписал.
— Хорошо.
— Рапорт по Крюкову уходит в управление.
— Тоже хорошо.
Мы дошли до лестницы. Горелов остановился.
— Воронов.
— Да?
— Ты сегодня сделал два трудных дела. — Он помолчал. — Это хорошо.
Это было сказано просто — без лишнего, без торжественности. Просто сказал, как есть.
— Спасибо, — сказал я.
В половину пятого меня вызвал Нечаев.
Я ожидал чего-то похожего на утренний разговор. Но Нечаев был другим — не усталым, а сосредоточенным. Закрыл дверь, когда я вошёл.
— Садись.
Я сел.
— Тебя хочет видеть замначальника горотдела, — сказал он. — Полковник Рябов. Завтра в десять.
— По какому поводу?
— По поводу «некорректного поведения при работе с гражданами». — Нечаев смотрел на меня прямо. — Это Громов. Он позвонил сегодня после обеда.
Быстро. Я пришёл к нему утром, в полдень он уже звонил.
— Понял, — сказал я.
— Воронов, — сказал Нечаев. — Рябов будет давить. Он не злой человек, но он понимает, откуда дует ветер. Молчи и кивай.
— Это вы мне советуете?
— Это я тебе говорю, — сказал Нечаев. — Молчи и кивай. Выйдешь из кабинета — делай что считаешь нужным. Но в кабинете — молчи и кивай.
Я смотрел на него. Крупный мужик с залысиной и усами, портрет Брежнева за спиной. Человек, который провёл в системе больше двадцати лет и знает, как она работает.
— Хорошо, — сказал я.
— Иди.
Я встал. У двери остановился.
— Нечаев.
— Что?
— Спасибо.
Он посмотрел на меня. Ничего не сказал. Я вышел.
Домой шёл пешком — специально, чтобы подышать. Осенний воздух, листья под ногами, уличные фонари уже горели. Улица Строителей была тихой в это время.
Думал о завтрашнем разговоре с Рябовым. Молчать и кивать — это правильно. Не потому что трушу, а потому что такие разговоры ничего не решают. Это спектакль для Громова — чтобы показать, что давление работает. Если я буду молчать и кивать — Громов получит то, что хочет внешне, но ничего не изменится по существу.
Думал о конверте. О стакане с водой. О том, что Громов знает, что мы знаем.
Что он сделает дальше?
Два варианта. Первый — попытается убрать свидетелей. Колосов в Кирове, Петрович в деревне — они в относительной безопасности, но не абсолютной. Второй — попытается закрыть дело политически, через горком, через управление, выше.
Первое — опасно. Второе — медленно и не гарантировано.
Умный человек выберет второе. Но испуганный — может выбрать первое.
Громов испугался? Нет. Но задумался — это я видел. Стакан с водой его задел.
Нужно поговорить с Ириной. Предупредить её.
В коммуналке в коридоре пахло чем-то сладким — варенье, что ли. Нет, не варенье — яблочный пирог. Я прошёл на кухню.
Нина Васильевна стояла у плиты, вынимала из духовки противень. Обернулась.
— Пришёл. Вовремя — пирог только вышел.
Я снял китель, повесил на спинку стула. Сел.
— Духовка нормально греет?
— Нормально. — Она поставила противень на подставку. — Сегодня хорошо.
— Хорошо — редко?
— Иногда перегревает. Я уже привыкла делать скидку.
— Посмотрю после пирога.
— После пирога, — согласилась она.
Она нарезала пирог, поставила передо мной тарелку. Яблочный, с корицей — запах был такой, что я про всё забыл на секунду. Просто сидел и нюхал.
— Ешь, — сказала она.
Я ел. Пирог был хорошим — тесто мягкое, яблоки кислые, корица в меру. Нина Васильевна пила чай и смотрела в окно.
— Что-то случилось сегодня, — сказала она.
— Много чего случилось.
— Что-то важное.
— Да, — сказал я. — Важное.
Она не спрашивала что. Просто констатировала — я замечал это уже не первый раз. Она умела видеть состояние человека без слов.