— По поручениям — это точно?
— Ну, так говорили. На заводе болтают. Слесаря видели его у сберкассы несколько раз. С папкой. — Геннадий взял бутылку, посмотрел на меня. — Тебе?
— Нет, спасибо.
— Ну.
Он отпил. Я встал, чтобы уходить.
— Слушай, — сказал Геннадий. — Это всё из-за Савченко, да?
Я обернулся.
— Почему ты так думаешь?
— Ну а из-за чего ещё. — Он поставил бутылку. — Нормальный мужик был. Жалко.
— Да, — сказал я.
— Найдёшь, кто?
Я смотрел на него секунду.
— Постараюсь, — сказал я.
Он кивнул. Я вышел.
В коридоре меня встретила Нина Васильевна — шла из ванной с полотенцем.
— Заходил к Геннадию?
— Да.
— По работе?
— По работе.
Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал — всё понимает, ничего не спрашивает.
— Ужин через час, — сказала она.
— Буду.
В отдел я вернулся к трём.
Горелов сидел за столом — оформлял бумаги по барахолке. Смотрел в бумаги, когда я вошёл, не поднял голову.
— Позвонили из управления, — сказал он.
— По поводу Рябова?
— По поводу Рябова. Жалоба Громова принята к рассмотрению. Нам предписано предоставить объяснительные.
— Когда?
— До пятницы.
— Сегодня вторник. Три дня.
— Три дня, — подтвердил Горелов. — Пишем объяснительные. Аккуратно, без лишнего.
— Что значит без лишнего?
— Без упоминания Ирины, — сказал он ровно. — Что мы туда ходили — это наше дело. Что она открыла официальное следствие — это её дело. Смешивать не надо.
Умно. Я кивнул.
— Хорошо.
Я сел за свой стол, взял бумагу. Думал, как писать объяснительную, которая формально правдива и при этом ничего не раскрывает. Это был особый жанр — советская аппаратная проза.
За окном начал накрапывать дождь. Мелкий, осенний, нудный.
В половину пятого я закончил писать. Дал Горелову — он прочитал, кивнул, не поправляя. Либо всё правильно, либо переделывать нет смысла.
Потом было задержание.
Мелкий жулик по имени Сашка Хорёк — это прозвище, настоящее я не запомнил сразу — работал на рынке карманником. Третий раз за год. Горелов получил наводку от участкового, мы поехали.
На рынке было людно — несмотря на дождь, несмотря на осень. Люди ходили между рядами с капустой, морковью, яблоками. Хорёк стоял у края, смотрел по сторонам.
— Узнаёшь? — спросил Горелов.
Я видел его первый раз, но в памяти тела что-то щёлкнуло — да, видел его в отделе однажды, ещё в августе, до меня.
— Узнаю.
— Тогда заходи с той стороны. Я с этой.
Я пошёл в обход. Сашка Хорёк что-то почувствовал — не меня, просто инстинкт, выработанный годами. Дёрнулся. Я был уже рядом, протянул руку, поймал за куртку.
Он рванулся. Сильнее, чем я ожидал — компактный, жилистый. Мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокром асфальте, мы упали вместе. Угол прилавка встретил мою бровь — коротко и чётко.
Горелов подоспел через секунду, помог поднять Хорька. Тот уже не рвался — лежал смирно, понял, что выигрыша нет.
Я встал. Потрогал бровь — мокро. Кровь, немного.
— Цел? — спросил Горелов.
— Нормально.
— Бровь рассечена.
— Вижу.
— В травмпункт надо.
— Потом.
— Сейчас, — сказал Горелов. — Хорька я сам оформлю. Езжай.
Я хотел возразить — но бровь начала пульсировать ощутимее, и я решил, что Горелов прав.
Травмпункт при городской больнице работал круглосуточно. Я приехал в шесть вечера — в очереди было двое, ждать недолго.
Медсестра на регистратуре — немолодая, деловая — записала, дала номерок. Я сел в коридоре, прижал к брови сложенный платок.
В дежурном кабинете было светло. Из-за двери слышались голоса — там кого-то перевязывали. Потом дверь открылась, вышел мужик с забинтованной рукой. За ним — медсестра.
Она увидела меня и остановилась.
Лет двадцати восьми. Худощавая, быстрая, в белом халате. Тёмные глаза, короткая стрижка, выбившаяся прядь. Смотрела на мою бровь, потом на форму.
— Следующий, — сказала она. — Заходите.
Я зашёл. Сел на кушетку. Она подошла, посмотрела на бровь деловито, без лишних слов.
— Упали?
— Приложился.
— О чём?
— О прилавок.
— Понятно. — Она взяла марлю, обработала. Руки у неё были холодные и точные. — Зашивать не надо — мелкое. Пластырь.
— Хорошо.
— Больно?
— Терпимо.
Она работала быстро. Я сидел смирно и смотрел на её руки. Хороший медик — то же самое, что хороший опер: движения без лишнего, внимание на месте.
— Форма новая, — заметила она. — Недавно в милиции?
— Второй месяц.
— И уже о прилавки.