Горелов вышел через двадцать минут. Кивнул — пойдём.
Мы отошли за угол. Он достал блокнот.
— Три снятия, — сказал он. — С московского счёта. Август семьдесят восьмого, февраль и июль семьдесят девятого. Суммы — восемьсот, тысяча двести, тысяча. Итого три тысячи ровно за год с небольшим.
— По доверенности?
— Доверенность оформлена на Колосова Михаила Петровича. Дата доверенности — июль семьдесят восьмого.
Я смотрел на блокнот. Колосов снимал деньги со счёта, оформленного на мёртвого человека, по доверенности от Громова. Цепочка замкнулась.
— Это официально не годится, — сказал я.
— Не годится. Но Ирина поймёт, что искать.
— Когда ей передаёшь?
— Сегодня. — Горелов убрал блокнот. — Ты со мной?
— Нет. У меня другое.
Он посмотрел на меня — без вопроса. Просто посмотрел.
— Ладно, — сказал он.
Ирина приняла нас вместе — я всё-таки пошёл. Решил в последний момент: ей нужен контекст, а контекст у меня.
В кабинете у неё было накурено — или просто пахло старыми делами, бумагой и чем-то казённым. Она сидела прямо, как всегда. Посмотрела на нас, когда мы вошли. Ничего не спросила — ждала.
Горелов изложил. Коротко, по существу. Счёт, снятия, Колосов по доверенности.
Ирина слушала. Не записывала — просто слушала с таким видом, как слушают музыкант или шахматист: воспринимают не слова, а структуру.
— Это неофициальный источник, — сказала она, когда Горелов закончил.
— Да.
— Я не могу использовать это напрямую.
— Знаю. Но ты знаешь, что искать.
Она помолчала. Взяла ручку, повертела в пальцах.
— Запрос в московское отделение сберкассы через следствие займёт две недели, — сказала она. — Может, три. — Пауза. — Громов это знает. Его адвокат уже подал ходатайство о прекращении дела в связи с недостаточностью оснований.
— Что за основания?
— Показания Колосова — он теперь говорит, что дал их под давлением. Его адвокат настаивает на недействительности.
Я смотрел на неё.
— Колосов отказался от показаний?
— Официально — пока нет. Но его адвокат — да, тот же, что у Громова — уже направил соответствующее письмо в прокуратуру.
Один адвокат. Это значило, что Громов платит за Колосова. Купил его — или запугал настолько, что тот согласился. Семья в Кирове.
— Петрович? — спросил я.
— Петрович пока держится. Но он пожилой человек и живёт один. — Ирина положила ручку. — Я не говорю, что дело закрыто. Я говорю, что Громов работает быстро.
— Мы тоже, — сказал я.
Она посмотрела на меня. Долго, без выражения.
— Архивные расхождения по плановым книгам, — сказал я. — Вы запрашивали?
— Запрашивала. Завод предоставил документацию. Там всё в порядке.
— Это невозможно.
— Я знаю. Значит, документацию подготовили к запросу. — Пауза. — Громов не зря столько лет курирует это предприятие.
Мы помолчали.
— Что нам нужно? — спросил я.
— Что-то, что нельзя переписать задним числом. — Ирина смотрела куда-то в сторону. — Физическое доказательство. Или свидетель, которого нельзя купить.
— Такой свидетель есть, — сказал я.
— Кто?
— Доктор Ляхов. Он видел что-то в кабинете Савченко — и промолчал. Если его взять правильно…
— Он уже давал показания. Сказал «нет» на все вопросы.
— Он сказал «нет» слишком быстро. — Я смотрел на неё. — Мне нужно с ним поговорить. Не официально.
Ирина смотрела на меня секунду. Потом сказала — очень ровно:
— Я этого не слышала.
— Понял.
Мы встали. У двери она сказала:
— Воронов.
— Да?
— Поторопитесь. У меня есть основания держать дело открытым ещё недели три. Максимум.
— Хватит, — сказал я.
Она кивнула. Мы вышли.
В коридоре прокуратуры Горелов остановился, посмотрел на меня.
— Ляхов, — сказал он.
— Да.
— Ты думал про него с самого начала.
— С первого дня на заводе. Он что-то видел или знал.
— Как будешь говорить?
— Приду домой. Вечером. — Я думал вслух. — Не форма, не удостоверение. Просто разговор.
— Это нарушение.
— Это разговор двух людей.
Горелов смотрел на меня.
— Ты понимаешь, что если Громов об этом узнает — это будет ещё одна жалоба?
— Понимаю.
— И Рябов снова вызовет.
— Пусть.
Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил прямо в коридоре прокуратуры — привычным движением, без оглядки. Никто не сделал замечания.
— Ляхов живёт на улице Мира, — сказал он. — Двенадцать. Квартира восемнадцать.