Я посмотрел на него.
— Откуда знаешь?
— Узнал, — сказал Горелов. — На всякий случай.
Он затянулся, выпустил дым. Мы пошли к выходу.
После обеда было тихо.
Я сидел за своим столом и писал — не протоколы, тетрадь. Рабочую тетрадь, ту, что в ящике стола, не под матрасом. Записывал логику: что есть, чего не хватает, что Громов сделал и что ещё может сделать.
Петрухин за соседним столом разбирал какие-то бумаги. Маша печатала в приёмной. Горелов куда-то уехал по своим делам.
Тихий советский послеобеденный час.
Я отложил ручку. Посмотрел в окно.
За окном была улица — та же, что каждый день. Трамвайные пути, тополя без листьев, женщина с авоськой. Обычная советская улица в обычный советский день.
Я подумал о том, что уже не замечаю этого как чужого. Трамваи воспринимаются как трамваи — не как экзотика. Женщина с авоськой — просто женщина с авоськой, не декорация из другой эпохи. Советский быт перестал быть фоном и стал просто бытом.
Это произошло незаметно. Где-то между первой планёркой у Нечаева и сегодняшним утренним чаем.
Я поймал себя вчера на том, что в разговоре с Рябовым употребил оборот «в соответствии с решением компетентных органов» — совершенно органично, без усилия. Это была советская канцелярская формула, которую я никогда в жизни не употреблял. В своей жизни.
Привыкание — это не нейтральный процесс. Это изменение.
Я думал об этом и чувствовал что-то неприятное — не страх, скорее беспокойство. Как будто что-то медленно двигалось в сторону, которую я не выбирал.
Маша.
Она возникла в голове неожиданно — не как мысль, а как образ. Восемь лет. Первый класс. Зоя рядом с учебниками.
Я думал о ней каждый день — но думал, как думают о чём-то далёком и неизменном. О горе за окном: оно есть, оно там, это факт. Острой боли давно не было — только этот тупой фоновый звук, который я уже принял как часть себя.
Вот что меня беспокоило по-настоящему.
Не то, что я думаю о ней меньше. А то, что думать о ней стало привычно — как думают о чём-то, с чем смирились. Расстояние стало нормой. А норма — это уже принятие.
Я не хотел принимать.
Или хотел?
Я не знал ответа. И это было честнее, чем любой ответ.
Встал, налил воды из графина на столе. Выпил стакан стоя. Сел обратно.
В тетради написал одну строчку: Ляхов, улица Мира, 12. Сегодня вечером.
Закрыл тетрадь.
Воскресенье случилось само собой.
Горелов утром сказал — выходной, без вопросов. Нечаев подписал. Я проснулся в девять, что само по себе было событием — обычно в семь, раньше. Лежал и слушал тишину коммуналки. Геннадий спал — за стеной не было звуков. Молодые в дальней комнате тоже тихо. Только Нина Васильевна — слышно было, как она ходит на кухне.
Я встал, умылся, вышел.
Нина Васильевна стояла на табурете у окна и красила подоконник. Кисть, краска белая, запах олифы.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе. Садись, каша на плите.
Я посмотрел на неё — на то, как она красит. Правая рука с кистью, левая придерживается за раму. Движения осторожные — она старалась не качать табурет.
— Слезьте, — сказал я.
— Я сама.
— Слезьте, пожалуйста.
Она посмотрела на меня сверху — с высоты табурета, что было забавно, потому что она и так была небольшой.
— Алёша.
— Нина Васильевна.
Пауза.
Она слезла с табурета, подала мне кисть. Я залез, начал красить. Она встала рядом, смотрела.
— У тебя плечо болит, — сказал я.
— С чего ты взял?
— Видел вчера, как несли сумку.
— Это старая история, — сказала она. — Не беспокойся.
— Когда началась?
— Лет пять назад. Врач говорит — артроз. Лечится плохо.
— И всё равно красите подоконники.
— Красить надо, — сказала она просто.
Я красил. Она стояла рядом — не мешала, не командовала, просто была рядом. Это тоже было её умением — присутствовать без давления.
— Нина Васильевна, — сказал я, не прерывая движения кисти, — вы давно в этой коммуналке?
— Двадцать два года, — сказала она. — Переехала, когда Гриша умер. Квартира была большая, одной много. Разменяли.
— И всё это время здесь.
— И всё это время здесь.
Я закончил подоконник. Слез, оглядел работу. Ровно, без подтёков.
— Хорошо, — сказала Нина Васильевна.
— Садитесь есть, — сказал я.
— Ты первый.
— Вместе.
Она немного помолчала — как будто это предложение было неожиданным. Потом поставила два прибора.
Каша была гречневая — хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я ел и думал о том, что в другой жизни не помню, когда в последний раз ел дома завтрак не на бегу. Всегда в машине, всегда кофе из автомата, всегда куда-то.