Здесь — просто каша за кухонным столом. Никуда торопиться не нужно.
— Расскажите про город, — сказал я. — Когда вы приехали.
Она посмотрела на меня.
— В сорок восьмом?
— Да.
Она подумала — как думают, прежде чем достать что-то из памяти, которую давно не открывали.
— Я приехала с Гришей в сорок восьмом. Он получил место на заводе — инженером. Молодой специалист, распределение. — Она взяла кружку. — Город был другим. Меньше, тише. Заводы только разворачивались после войны. Люди — другие. Войну помнили по-другому, не как историю, а как вчера.
— Вам нравилось здесь?
— Не сразу. Я из Харькова. Там — другой темп, другие люди, более южные. Здесь было серее, медленнее. — Пауза. — Потом привыкла. Привыкаешь к месту, как привыкаешь к человеку.
— И теперь — ваш город.
— Теперь мой, — согласилась она. — Хотя я иногда думаю: если бы распределили в другое место — там бы тоже стал мой. Человек приживается везде.
Я смотрел в кружку.
— Везде? — спросил я.
— Везде, где есть люди и работа, — сказала она. — Это достаточно для жизни.
Я думал об этом. Люди и работа. Горелов — человек. Нечаев. Нина Васильевна. Работа — есть. Этого, наверное, действительно достаточно.
— А если хочется обратно? — спросил я.
— Куда обратно?
— Туда, откуда приехал.
Она смотрела на меня — внимательно, без спешки.
— Хочется иногда, — сказала она. — Харьков снится. Улицы, где росла. Двор. — Пауза. — Но это не значит, что надо ехать. Снится — и снится. Живёшь здесь.
Мы помолчали.
— У тебя есть куда вернуться? — спросила она.
Это был простой вопрос. Она не знала, насколько он сложный.
— Не знаю, — сказал я.
Она кивнула — как будто это был нормальный ответ. Может, и нормальный.
— Ешь кашу, — сказала она. — Остывает.
Я ел. За окном было серое октябрьское утро — то же, что каждый день, но воскресное, поэтому чуть тише. Трамвай прошёл вдалеке, почти не слышно.
После завтрака я помыл посуду. Нина Васильевна убрала краску и кисти. Мы не торопились — воскресенье, незачем.
— Алёша, — сказала она, — у тебя сегодня что-то важное.
Не вопрос.
— Вечером, — сказал я.
— Я слышу, как ты думаешь, — сказала она. — Это не упрёк. Просто слышу.
Я смотрел на неё.
— Это нормально? — спросил я.
— Что нормально?
— Думать. Всё время.
Она чуть улыбнулась — редко у неё это было, эта улыбка.
— У некоторых людей голова не выключается, — сказала она. — Мой Гриша такой же был. Ляжет спать — слышно, как думает. — Пауза. — Это не плохо. Просто такое устройство.
— Утомительное.
— Да, — согласилась она. — Но продуктивное.
Я засмеялся — неожиданно для себя. Просто тихо засмеялся. Она смотрела на меня — довольно.
— Вот, — сказала она. — И смеяться умеешь.
После обеда я пошёл к Ляхову.
Улица Мира, двенадцать. Пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Позвонил в восемнадцатую квартиру в половину седьмого — уже темнело, уличные фонари горели.
Долгое молчание за дверью. Потом шаги.
— Кто?
— Воронов. Из горотдела. Не официально — просто поговорить.
Молчание.
— Я один, — добавил я. — Без протокола.
Ещё молчание. Потом звук замка.
Ляхов открыл дверь — в домашнем халате, тапочках. Маленький, сухой мужик шестидесяти с лишним лет. Посмотрел на меня — без формы, в пальто. Потом на руки — я держал их открыто, без папки, без блокнота.
— Зайдёте? — спросил я.
Он посторонился.
Квартира была тихой и чистой. Книги везде — на полках, на столе, на подоконнике. Медицинские справочники, художественная литература вперемешку. Одинокий человек, который много читает.
Мы сели — он в кресло, я на стул напротив. Он смотрел на меня. Ждал.
— Семён Борисович, — сказал я. — Я не записываю. Это не допрос. Я просто хочу понять одну вещь.
Он молчал.
— В кабинете Савченко был запах, — сказал я. — Я его чувствовал. Вы тоже почувствовали — я видел по вашему лицу, когда спрашивал.
Ляхов смотрел на свои руки.
— Что это был за запах? — спросил я тихо.
Долгое молчание. Я не давил. Просто ждал.
— Гликозид, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно.
— Что?
— Сердечный гликозид. В избыточной дозе. — Он всё так же смотрел на руки. — Запах специфический. Я его знаю — работал в кардиологии молодым. Не спутаешь.
— И вы написали «инфаркт».
— Я написал «инфаркт».
— Почему?
Молчание. Долгое, тяжёлое.
— Потому что мне позвонили, — сказал он. — Накануне вечером. Голос незнакомый. Сказали: если напишете что-то кроме естественной причины — у вас будут проблемы. Не уточняли какие.