— И он говорил вам правду?
— Не всегда, — сказала она. — Но старался. — Пауза. — Этого достаточно — когда человек старается.
Мы помолчали ещё немного. Потом я встал, помыл кружку.
— Спокойной ночи, Нина Васильевна.
— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ты завтра рано?
— Да.
— Я поставлю чайник в семь.
— Спасибо.
Я пошёл к себе. Лёг. Закрыл глаза.
За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.
Думал о Ляхове — о том, как он кивнул. Медленно, один раз. О том, что это было трудно — и что он всё равно кивнул.
Думал о Маше — не больно, просто думал. Как думают о горе за окном. Оно есть. Это факт.
Думал о том, что сказала Нина Васильевна: страшные вещи иногда оказываются простыми.
Глава 9
Ирина позвонила в восемь утра.
Я был на кухне — чайник только закипел, Нина Васильевна ещё не встала. Коммунальный телефон в коридоре зазвонил резко, я вышел, снял трубку.
— Воронов.
— Это Савельева. — Голос ровный, деловой, как всегда. — Ляхов дал показания вчера вечером. Я хочу, чтобы вы знали.
— И?
— Гликозид. Запах специфический, он его идентифицировал уверенно. Доза, судя по клинической картине — двойная терапевтическая. При таком количестве — остановка сердца неизбежна. — Пауза. — Он также подтвердил: накануне вечером ему звонили. Голос незнакомый, угрожали. Он испугался и написал инфаркт.
— Это меняет дело.
— Существенно. — Ещё пауза, чуть длиннее. — Адвокат Громова вчера подал ходатайство об исключении показаний Колосова как данных под давлением. Я его отклонила. Но он будет подавать снова.
— Ляхов перевешивает?
— Ляхов — это врач с тридцатилетним стажем, специализация — кардиология, — сказала Ирина. — Он не давал показаний под давлением. Он давал их добровольно. Это другая категория.
— Значит, держимся.
— Держимся, — сказала она. — Пока.
Трубка замолчала. Я постоял секунду в коридоре, потом пошёл обратно на кухню. Чайник уже остыл немного. Налил чай, сел.
Три свидетеля. Колосов — слышал разговор. Петрович — знал схему изнутри. Ляхов — чувствовал запах, получил угрозу. Каждый по отдельности — спорно. Все трое вместе — это картина.
Громов это понимает. Адвокат работает быстро.
Нина Васильевна вышла на кухню в половину девятого — в халате, со своей неизменной методичностью. Поставила кашу. Посмотрела на меня.
— Рано звонили.
— Работа.
— Хорошие новости?
Я подумал.
— Да, — сказал я. — Наверное, хорошие.
Она кивнула и занялась кашей.
В горотдел я пришёл к девяти. Горелов сидел за столом, читал что-то. Поднял голову.
— Ляхов?
— Дал показания. Ирина звонила.
— Слышал уже. — Он отложил бумаги. — Ирина мне тоже звонила. Минут за двадцать до тебя.
— И?
— И говорит то же самое. — Он помолчал. — Это хорошо, Воронов.
— Да.
— Ты молодец.
Это было сказано просто — без особого выражения, как говорят очевидное. Горелов редко хвалил — именно поэтому, когда говорил, это значило что-то.
— Сегодня что? — спросил я.
— У тебя — Бритвин. Дело официально закрыть, бумаги оформить. — Горелов взял папиросу. — У меня — передача материалов по барахолке в Свердловск. Там следователь запросил дополнительные документы.
— Когда встречаемся?
— В три. Потом посмотрим, что с Колосовым.
— Он окончательно отказался от части показаний?
— Адвокат говорит — отказался. Сам Колосов — молчит. Ирина будет вызывать его повторно.
— Понял.
Я взял папку с делом Бритвина, пошёл к своему столу.
Дело Бритвина закрывалось просто: молодой человек по собственной воле уехал в другой город к девушке, родители уведомлены, угрозы жизни и здоровью нет. Стандартный протокол, три подписи, архив.
Я написал всё за двадцать минут. Потом сидел ещё минуту, смотрел на готовые бумаги.
Коля Бритвин. Двадцать один год, влюблённый, упрямый. Сбежал к Светлане в Горький — потому что родители не одобряли, потому что не хотел объяснять, потому что молодость и гормоны. Ничего плохого в этом нет. Ничего хорошего тоже — просто жизнь.
Но был Фельдман.
Я отложил папку Бритвина в сторону. Взял новый лист, написал сверху: Фельдман И. Л., доцент, кафедра общей физики, политехнический институт.
Что я знал. Вёл неофициальный кружок. По философии и литературе — так сказал Сомов. Коля туда ходил. Фельдман знал, что Коля уехал, и молчал три недели, пока родители искали. Почему молчал? Либо знал, что всё в порядке, и не видел повода говорить. Либо — что-то другое.