Неофициальный кружок по философии в советском вузе в семьдесят девятом году. Это могло быть чем угодно. Просто разговоры про Толстого и Достоевского — безобидно. Или — самиздат, диссиденты, что-то, за что можно получить статью.
Фельдман уклонился от разговора дважды. Один прямой вопрос — и он закрылся.
Я положил лист в ящик стола. Не сегодня. Но — не забыть.
Политехнический институт в половину одиннадцатого был заполнен студентами — перемена между парами. Я прошёл в деканат, сдал бумаги по Бритвину. Секретарь приняла без особого интереса — таких дел за семестр бывало несколько.
На выходе я остановился у доски объявлений в вестибюле. Расписание, объявления, листки с приколотыми машинописными текстами. Среди них — небольшое объявление от кафедры общей физики: «Доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке. Его занятия замещает ст. преподаватель Кузнецов П. А.»
Длительная командировка. Не «уехал в Ленинград» — длительная командировка. Это официальная формулировка, значит оформлено через деканат. Значит — не спонтанно. Значит — знал заранее.
Я постоял у доски минуту. Потом вышел на улицу.
Во дворе политеха было несколько студентов — курили, разговаривали. Один из них — я узнал Сомова, светловолосый парень, который рассказал про Горький.
Он тоже меня узнал. Чуть напрягся — инстинкт.
— Сомов, — сказал я.
— Да?
— Одну минуту. — Я подошёл. — Фельдман уехал.
— Знаю. Объявление висит.
— Когда уехал?
Сомов подумал.
— В пятницу, кажется. Или в четверг. Я точно не знаю.
Пятница или четверг. Ирина открыла дело в среду вечером. Фельдман уехал через день-два после этого.
Совпадение? Может быть. Но я привык не доверять совпадениям.
— На кружок ты ходил? — спросил я.
Сомов смотрел в сторону.
— Я же говорил — просто разговоры.
— Я не обвиняю, — сказал я. — Просто хочу понять.
— Мы читали. Обсуждали. — Он помолчал. — Не только то, что в программе.
— Что именно?
— Ну… Булгаков. Платонов. — Пауза. — Иногда — то, что не издаётся.
Самиздат. Я так и думал.
— Это всё?
— Это всё, — сказал Сомов. — Честно. Ничего такого — просто читали.
— Верю, — сказал я. И это было правдой — в его лице не было лжи, только осторожность. — Спасибо.
Я пошёл к выходу со двора. Сомов смотрел мне вслед — я чувствовал.
Фельдман вёл самиздат-кружок. Узнал об открытом следствии — и уехал в длительную командировку. Испугался? Или — его предупредили? Или — он сам имел отношение к чему-то, чего я ещё не понимал?
Записал в тетрадь вечером. Том 2.
На улице Строителей я наткнулся на деда.
Он стоял посреди тротуара — небольшой, в пальто не по сезону лёгком, в тапочках. Тапочки на октябрьском асфальте — это я заметил первым. Смотрел по сторонам с выражением человека, который не понимает, как здесь оказался.
Я подошёл.
— Добрый день.
Он посмотрел на меня. Глаза светлые, немного мутные — возраст.
— Ты Серёжа? — спросил он.
— Нет, — сказал я. — Я Алексей. Как вас зовут?
— Виктор Степанович, — сказал он. — Я иду к Серёже.
— Где живёт Серёжа?
— На Советской. — Он оглянулся. — Это Советская?
— Нет. Это улица Строителей.
— Ах, — сказал он и замолчал. Смотрел на тапочки. — Я в тапочках.
— Да.
— Это нехорошо.
— Нехорошо, — согласился я. — Откуда вы вышли?
Он думал долго.
— Из дома, — сказал наконец. — Наверное.
— Адрес помните?
— Улица… — Он наморщил лоб. — Улица…
Не помнил. Я осмотрелся — ближайший жилой дом метрах в пятидесяти. Пожилой мужчина в тапочках не мог уйти далеко.
— Пойдёмте со мной, — сказал я.
— К Серёже?
— Сначала найдём ваш дом. Потом к Серёже.
Он согласился легко — как соглашаются люди, которым всё равно куда идти, лишь бы рядом был кто-то понятный.
Мы обошли несколько домов. Во втором подъезде первого дома навстречу выскочила женщина лет пятидесяти — красная, встревоженная.
— Папа! — Она увидела деда, схватила за руки. — Я уже обыскалась. Я же сказала — никуда без меня!
— Я к Серёже шёл, — сказал дед.
— Серёжа приедет завтра. — Она посмотрела на меня. — Вы нашли его?
— На улице стоял.
— Спасибо вам. — Она говорила быстро, виноватым голосом. — Я на минуту отвернулась, честно. Он у меня быстрый, когда хочет.
— Нормально, — сказал я. — Всё хорошо.
Я смотрел, как она уводит деда в подъезд. Он шёл послушно, в тапочках, и что-то говорил ей про Серёжу.
Постоял секунду. Подумал о том, что это — обычный день, обычная беда. Дочь отвернулась на минуту. Дед ушёл к Серёже. Тапочки на октябрьском асфальте.