Мир, в котором такое случается каждый день, везде, всегда — и в семьдесят девятом, и в двадцать втором. Люди стареют. Память уходит. Дети не успевают отвернуться.
Я пошёл дальше.
К Вере я приехал в половину третьего.
Официальный повод был тонким — уточнить некоторые детали хронологии в связи с новыми обстоятельствами по делу. Достаточно, чтобы прийти. Недостаточно, чтобы требовать. Такой разговор — это всегда на усмотрение обеих сторон.
Вера открыла дверь сама. Увидела меня — не удивилась. Отступила в сторону.
— Входите.
Квартира была такой же, как в первый раз — ухоженной, дорогой, тихой. Нигде ни пылинки. Цветы на подоконнике — свежие, политые. Запах хорошего мыла.
Мы сели в гостиной. Она — в кресле, прямо, без лишнего. Я — напротив на диване.
— Чай? — спросила она.
— Нет, спасибо.
— Тогда говорите.
Я смотрел на неё. Сорок лет примерно. Ухоженная — не пышно, а с тем особым советским шиком, который стоил больших усилий в эпоху дефицита. Лицо закрытое — не враждебно, просто привыкла держать расстояние.
Женщина, которая давно живёт рядом с мужем и отдельно от него одновременно.
— Валентин Сергеевич дома? — спросил я, хотя знал ответ.
— Нет. На работе.
— Хорошо. Я хотел уточнить — пятнадцатого сентября вечером. Где был ваш муж?
Она смотрела на меня.
— Я уже отвечала на этот вопрос.
— Знаю. Уточните ещё раз.
— Дома. Мы ужинали вместе. Потом он читал в кабинете.
— Во сколько лёг спать?
— Около одиннадцати.
— Вы это точно помните?
— Точно.
Я кивнул. Записывал в блокнот — медленно, аккуратно. Она смотрела на мои руки.
— Вера, — сказал я. Без отчества — первый раз. — Вы знаете, что происходит?
Она чуть помолчала.
— Я знаю, что следствие занимается моим мужем, — сказала она ровно.
— И что вы об этом думаете?
— Это не моё дело, что думать, — сказала она. — Это ваше дело.
Интересный ответ. Не «он невиновен». Не «оставьте нас в покое». Просто — это ваше дело.
Я смотрел на неё. Она смотрела обратно — спокойно, без напряжения. Женщина, которая давно научилась ни на что не реагировать сильнее, чем нужно.
— Вы счастливы? — спросил я.
Она не ответила сразу. Смотрела куда-то мимо меня — на стену, на картину, на что-то своё.
— Это странный вопрос, — сказала она наконец.
— Странный, — согласился я.
— Зачем вам это знать?
— Хочу понять вашего мужа, — сказал я. — Люди понятны через тех, с кем живут.
Она смотрела на меня — и что-то в её лице чуть изменилось. Не открылось — просто стало чуть менее закрытым.
— Нет, — сказала она тихо. — Не счастлива.
— Давно?
— Давно.
— И всё равно — дома. — Это был не вопрос.
— Куда идти, — сказала она просто. — Дочь в Ленинграде. Работа здесь. Квартира. — Пауза. — Привыкаешь.
Я слышал это слово — сегодня уже второй раз. Утром — про город, Харьков, как приживаешься. Теперь — про брак, про жизнь рядом с человеком, которого боишься или не любишь.
Привыкаешь. Универсальный советский ответ на вопрос, как жить с тем, что изменить невозможно.
— Вы боитесь его? — спросил я.
Долгое молчание.
— Иногда, — сказала она. — Не физически. Просто… он умеет делать так, что ты понимаешь: лучше не спорить.
— Он вам угрожал?
— Не словами, — сказала она. — Никогда словами. Просто — взгляд. Тон. Ты знаешь, что последствия будут. Не знаешь какие — но будут.
Я смотрел на неё. Она говорила это ровно — как говорят о погоде, о том, что было всегда и не подлежит обсуждению.
— Вера, — сказал я. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не сейчас, потом, — вы знаете, как меня найти.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Вы странный следователь, — сказала она.
— Оперуполномоченный, — поправил я.
— Оперуполномоченный. — Она чуть наклонила голову. — Почему вы это говорите?
— Потому что, когда дело закроется, — сказал я, — ваш муж будет либо за решёткой, либо выйдет сухим. Если первое — вам будет трудно. Если второе — тоже.
Она смотрела на меня.
— Это предупреждение?
— Это информация, — сказал я. — Делайте с ней что хотите.
Мы помолчали. Потом я встал, убрал блокнот.
— Спасибо за время.
— Пожалуйста, — сказала она.
У двери я остановился. Обернулся.
— Ваша дочь в Ленинграде, — сказал я.
— Да.
— Позвоните ей. Просто так.
Она смотрела на меня секунду. Что-то в её лице — едва заметно — дрогнуло.