— Хорошо, — сказала она тихо.
Я вышел.
На улице я постоял минуту. Думал о Вере — о том, как она сидела прямо в кресле и говорила про привычку. Про взгляд мужа, который объяснял последствия без слов. Про дочь в Ленинграде.
Ещё одна женщина с дочерью в Ленинграде. Нина Васильевна — редко видятся. Вера — по другим причинам, но тоже далеко.
Я думал о Маше. Восемь лет, первый класс. Она не в Ленинграде — она в другом времени, это хуже. Расстояние, которое нельзя измерить километрами.
Пошёл к автобусной остановке.
Горелов ждал в три, как договорились. Мы обменялись коротко — у него по барахолке всё передано, у меня Бритвин закрыт, Фельдман уехал в длительную командировку.
— Фельдман, — повторил Горелов. — Интересно.
— Да.
— Самиздат?
— Похоже на то.
— Это не наше дело. Это КГБ.
— Знаю, — сказал я. — Просто держу в уме.
Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал.
— Ты всё держишь в уме, — сказал он.
— Работа такая.
— Ладно. — Он достал папиросу. — По Колосову: Ирина вызывает его повторно в четверг. Его адвокат — тот же, что у Громова. Это значит, что Громов платит.
— Купил.
— Или запугал. — Горелов закурил. — Не важно. Показания Ляхова стоят больше. Ирина так и сказала.
— Я знаю. Она мне тоже звонила.
— Тогда чего мы беспокоимся?
— Пока не беспокоимся, — сказал я. — Просто наблюдаем.
Горелов кивнул. Мы разошлись по своим столам.
Я достал тетрадь, написал несколько строк про Фельдмана, про деда в тапочках, про Веру — не для дела, просто чтобы не забыть. Потом закрыл.
В половину шестого засобирался домой.
Нина Васильевна сидела на кухне с книгой — я слышал это ещё из коридора. Точнее, не слышал книгу — услышал тишину, в которой читают. Такая особая тишина.
Зашёл.
Она сидела у стола, книга раскрыта. «Новый мир» — журнал, потрёпанный, явно не свежий номер. Подняла голову.
— Пришёл.
— Пришёл. Что читаете?
— Трифонов. «Дом на набережной».
— Хорошая вещь?
— Очень, — сказала она. — Садись, я налью.
Я сел. Она налила чай, поставила перед ним блюдце с вареньем — брусничным, тёмно-красным. Я взял ложку.
— Читайте вслух, — сказал я.
Она посмотрела на меня.
— Вслух?
— Если не против.
Она помолчала — удивлённо, потом с чем-то тёплым в лице.
— Хорошо.
Я слушал. Под раковиной тихо капал кран — я его слышал краем уха, нужно было посмотреть. Но сначала — дослушать.
Нина Васильевна читала хорошо. Ровно, без актёрства, с паузами там, где они нужны. Голос у неё был негромкий, чуть хрипловатый — возраст. Но в этом хрипловатом голосе было что-то правильное — как бывает правильным потёртый переплёт любимой книги.
Трифонов писал про московский дом, про людей, которые в нём жили. Про то, как время меняет людей — незаметно, по чуть-чуть, и вот уже человек не тот, кем был. Про то, как это страшно и как это неизбежно.
Я слушал и думал — не мешая словам течь, просто держа их рядом.
Через какое-то время она остановилась.
— Устала, — сказала она.
— Хорошо читали.
— Трифонов хорошо писал. — Она закрыла журнал. — Ты читал его?
— Нет, — сказал я.
— Почитай. — Она положила журнал на стол между нами. — Там много правды.
Я смотрел на журнал. Потом встал, подлез под раковину — посмотреть кран.
— Прокладка, — сказал я из-под раковины. — Менять надо.
— Давно капает, — сказала Нина Васильевна.
— Почему не сказали?
— Ты сам замечаешь.
Я усмехнулся — тихо, она не услышала. Нашёл запасную прокладку в тумбочке в коридоре — интуиция подсказала, что там должны быть, и не ошиблась. Поменял. Открыл кран — не капает.
— Готово.
— Спасибо, Алёша.
Я сел обратно. Взял журнал, полистал. Проза, стихи, критика. Советский толстый журнал — целый мир внутри, со своими правилами и своим воздухом.
Дома не читал ничего подобного лет пять. Это я говорил Нине Васильевне — сказал под раковиной несколько дней назад. Правда.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Про Харьков вы рассказывали. Как приехали в сорок восьмом. Как привыкали.
— Помню.
— Вы сказали — привыкаешь к месту, как к человеку.
— Сказала.
— А к человеку привыкаешь — как к месту?
Она посмотрела на меня. Подумала.
— Да, — сказала она. — Наверное, так. — Пауза. — Место становится своим, когда ты знаешь его наизусть. Где асфальт плохой, где в магазине очередь в восемь утра, где лучший хлеб. — Она взяла кружку. — С человеком так же. Знаешь его наизусть — и он становится своим.
— И если этот человек ушёл?