Думал о Горелове. О «ты кто?» — тихом, без давления. О «пока этого достаточно» — и о том, как он принял этот ответ. Не потому что поверил. Потому что решил: пока достаточно.
Это было доверие другого рода. Не полное и не слепое. Рабочее доверие — я делаю своё дело, ты делаешь своё, мы пока не задаём лишних вопросов. Это советский способ существовать рядом с тем, чего не понимаешь.
Думал о ботинках. О том, что завтра надо зайти к Митричу.
Думал о Фельдмане — о записке в деканате, которую он, скорее всего, никогда не получит. Или получит — и не позвонит. Оба варианта — одинаковые.
Думал о Маше.
Сегодня не снилась. Сегодня — просто думал. Ровно, без боли, как думают о чём-то, что стало привычным.
Это слово снова.
Привыкаешь. Вера про брак. Нина Васильевна про Харьков. Теперь я — про Машу, про расстояние, про другое время.
Человек привыкает. Это не хорошо и не плохо — просто так устроено.
Я закрыл глаза.
За стеной тикали часы. Ровно. Хорошие часы.
Завтра письмо. Горелов уже знает — обсуждали. Текст написан, осталось отправить. Анонимно, через почту в другом районе.
И рыбалка в воскресенье. Горелов позвал — первый раз по-настоящему, не намёком.
Хорошая неделя впереди, если не считать Зимина.
А Зимина — надо считать. Это было бы ошибкой — не считать.
Глава 11
Черновик я написал ещё в пятницу.
Сидел вечером за кухонным столом — Нина Васильевна ушла спать, коммуналка затихла — и писал от руки. Не на листке из блокнота, а на обычной бумаге для письма, какую продавали в канцелярском отделе универмага. Советская бумага, слегка желтоватая, в слабую линейку.
Писал аккуратно, но не своим почерком. Слегка менял наклон, делал буквы чуть крупнее — ненамного, просто чтобы экспертиза не вышла сразу. Параноя? Наверное. Но параноя обоснованная.
Текст был простым. «В горком партии города Краснозаводска. Уважаемые товарищи. Считаю своим гражданским долгом сообщить о фактах, ставших мне известными в ходе работы на предприятии…»
Дальше — конкретика. Три счёта, движение средств, даты, приписки в плановых показателях. Всё, что я нашёл в архиве завода. Всё, что Петрович подтвердил. Без имён свидетелей — только факты. Без упоминания убийства — только финансовая схема.
Расчёт был простым: горком не может игнорировать анонимное письмо с конкретными цифрами. Не потому что хочет справедливости — потому что если окажется, что знали и молчали, будет хуже. Ревизоры придут на завод. Ревизоры найдут расхождения. А расхождения ведут к Громову.
Убийство Савченко вскроется через финансовую дыру. Не напрямую — через неё.
Я перечитал текст трижды. Поправил одно предложение. Сложил, убрал под матрас рядом с тетрадью.
Утром показал Горелову.
Горелов читал долго. Стоял у окна, держал листок двумя руками. Читал — не быстро, как читают знакомое, а медленно, как читают что-то, в чём нужно понять каждое слово.
Потом сложил. Посмотрел на меня.
— Это не по правилам.
— Я знаю.
— Анонимное письмо в горком — это серьёзный шаг. Если найдут, кто написал…
— Не найдут. Отправлю из другого района, через почту. Почерк изменён.
Горелов смотрел на меня.
— Зачем менять почерк, если ты из детдома? Твой почерк нигде не зафиксирован в городских документах.
Я помолчал секунду. Он был прав — я не подумал об этом.
— Привычка, — сказал я.
— Привычка, — повторил Горелов медленно. Смотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал. — Ладно. — Он вернул мне листок. — Я этого не видел.
— Понял.
— Воронов.
— Да?
— Это работает?
— Должно, — сказал я. — Горком не может позволить себе закрыть глаза на конкретные цифры. Если потом всплывёт — им хуже. Они пришлют ревизоров.
— Ревизоры найдут?
— Расхождения в плановых книгах — да. Я видел их сам. Там нельзя ошибиться.
Горелов кивнул. Взял папиросу, закурил. Посмотрел в окно.
— Когда отправишь?
— Сегодня. В обеденный перерыв.
— Хорошо, — сказал он. И ещё, не оборачиваясь: — Ты правильно делаешь.
Это было сказано тихо. Не похвала и не одобрение официальное — просто человек, который сказал, что думает.
Я убрал листок в карман.
Почтовое отделение на улице Мира работало до шести. В обед я поехал на автобусе — три остановки, чужой район, никого знакомого. Встал в очередь за марками. Купил конверт, надписал — «В горком КПСС города Краснозаводска, лично первому секретарю». Положил листок, заклеил. Опустил в ящик.
Всё.
Стоял у почтового ящика секунду. Смотрел на щель, через которую исчез конверт.