Я сидел за своим столом и думал, что через двенадцать лет всего этого не будет. Не этого города — город останется. Но всё это: форма, кабинет, портрет на стене, папиросный дым, советская методичность и советская же бестолковость — всё это уйдёт. Я знал, как это закончится, и не мог никому об этом сказать.
Тяжело носить такое знание.
Зато легко работать.
— Дел много? — спросил я Горелова.
— Хватает, — сказал он. — Завтра введу в курс. Сегодня просто осмотрись.
— Хорошо.
Он ушёл в свой кабинет. Петрухин сделал вид, что читает бумаги. Маша печатала. За окном прошёл трамвай.
Я достал чистый лист бумаги, взял ручку и написал сверху: Что я знаю. Потом подумал и зачеркнул — мало ли кто прочитает. Написал по-другому: Дела текущие. И оставил страницу пустой.
Потом добавлю.
Времени у меня теперь было много.
Нина Васильевна ждала меня с ужином.
Не в смысле, что ждала — она не спрашивала, приду ли, и ничего не говорила о том, что готовила. Просто когда я вернулся в начале восьмого, на кухне стоял запах жареной картошки и гречки, и на столе была накрыта тарелка с крышкой — блюдцем, перевёрнутым вверх ногами, чтобы не остыло.
Я сел, поел. Нина Васильевна пила чай и читала ту же «Правду» — или другую, я не проверял.
— Устроился? — спросила она.
— Устроился.
— В милицию?
— В милицию.
Она кивнула — без удивления, без оценки. Налила мне чаю, придвинула сахарницу.
— У тебя кран в комнате капает, — сказала она. — Я слышу через стену.
— Завтра посмотрю.
— Хорошо.
Мы помолчали. Хорошее молчание — не неловкое, просто тихое. Я пил чай и думал о том, что завтра Горелов введёт меня в курс дел. Что надо запомнить всё с первого раза — здесь не погуглишь, не перепроверишь, нет криминалистических баз и видеозаписей. Только люди, бумаги и голова.
Зато голова у меня — с двенадцатилетним опытом.
— Как тебя звать-то? — спросила вдруг Нина Васильевна.
Я посмотрел на неё. Она смотрела из-за газеты — внимательно, без улыбки.
— Алексей, — сказал я. — Воронов.
— Алёша, значит.
— Можно Алёша.
Она кивнула и вернулась к газете. Я допил чай, помыл кружку, повесил на крючок. У двери остановился.
— Нина Васильевна.
— М?
— Спасибо за ужин.
Она не ответила сразу — дочитывала что-то. Потом, не поднимая головы:
— На здоровье, Алёша.
Я пошёл к себе. В комнате был слышен тихий звук — кап, кап, кап — из-за крана. Я лёг на кушетку, закинул руки за голову и смотрел в потолок с трещиной.
Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Краснозаводск. Мне двадцать три и сорок два. Завтра первый рабочий день.
Кап.
Кап.
Кап.
Я закрыл глаза.
Глава 2
Горелов пришёл в восемь ровно.
Я уже был на месте — пришёл в половину восьмого, потому что не знал, во сколько надо, и решил, что лучше раньше. Сидел за своим столом у окна, пил чай из стакана в подстаканнике — такие стаканы я видел только в поездах, а оказалось, что здесь они везде, — и смотрел на улицу.
Утро было серым. Не пасмурным — просто серым, как бывает в середине сентября, когда лето уже ушло, а осень ещё не решила, всерьёз она или нет. По улице шли люди — на работу, в магазин, куда-то ещё. Я смотрел на них и думал, что через сорок лет эта улица будет другой. Другие машины, другие вывески, другая одежда. Люди, наверное, те же самые — в смысле, такие же: торопятся, не смотрят друг на друга, думают о своём.
Это была успокаивающая мысль, хотя я не сразу понял, почему.
— Рано пришёл, — сказал Горелов, появившись в дверях. Не с одобрением и не с осуждением — просто констатировал факт.
— Привычка, — ответил я.
Он повесил пальто на крючок, сел за свой стол, открыл верхний ящик, достал папиросы, закурил. Всё это — одним слитным движением, как делают вещи, которые делают каждое утро много лет подряд. Потом достал из того же ящика тощую папку и бросил её на мой стол.
— Читай. Потом поговорим.
Я читал.
Папка содержала четыре незакрытых дела. Первое — кража велосипеда у некоего гражданина Пименова, пятьдесят четыре года, инженер. Велосипед «Урал», синий, стоял у подъезда, утром пропал. Второе — хулиганство в пивном баре на улице Кирова, трое неустановленных лиц побили гражданина Старикова, сорок один год, слесарь. Третье — заявление о пропаже денег из тумбочки в общежитии завода «Красный металлург». Четвёртое — жалоба на систематический шум от соседей, проживающих в квартире сорок шесть.