— Ну… — Митрич подумал. — Один мужик с завода — давно это было, лет пять назад — нашёл что-то не то в документах. Пошёл жаловаться. Куда пошёл — неизвестно. Но через неделю уволился. Говорил — сам. Уехал в другой город.
— Сам?
— Говорил — сам. — Митрич поставил бутылку. — Я не знаю. Может, и сам.
— А ты что думаешь?
Митрич долго молчал.
— Я думаю, — сказал он наконец, — что человек, который пять лет хорошо живёт на заводе с советской зарплатой — умеет убирать проблемы. — Пауза. — Это моё личное мнение. Я никому не говорил.
— Понятно.
— Воронов, — сказал Митрич.
— Да?
— Ты осторожно с этим. — Он смотрел на меня — не испуганно, просто серьёзно. — Я знаю, что ты делаешь. Не знаю деталей, но понимаю — что-то делаешь. — Пауза. — Осторожно.
— Стараюсь.
— Стараться — это хорошо, — сказал Митрич. — Но иногда мало.
Мы помолчали. Допили пиво.
— Ботинки нашёл? — спросил Митрич.
— Ещё нет.
— Я говорил про рынок. На рынке есть один мужик — Семёныч. Торгует по субботам. У него бывает обувь хорошая, привозная. Скажи, что от меня.
— Спасибо.
— На здоровье. — Он встал, потянулся. — Иди домой, лейтенант. Поздно уже.
Домой я пришёл около девяти.
В коридоре пахло иначе — не едой, не обычным запахом коммуналки. Что-то аптечное, лёгкое.
Я остановился.
Из-за закрытой двери Нины Васильевны не было слышно ничего — ни телевизора, ни радио, ни движения. Это было нетипично. Она никогда не ложилась так рано.
Я постучал тихо.
Тишина.
Постучал ещё раз.
— Да, — сказал голос. Слабый, но слышимый.
— Нина Васильевна. Это я.
— Войди.
Я открыл дверь.
Она лежала в кровати — поверх одеяла, одетая, только без тапочек. Лицо красное, глаза блестящие. На тумбочке — стакан с водой, какая-то таблетка рядом.
— Что случилось?
— Простыла, наверное. — Голос хрипловатый. — С утра что-то не так было. К вечеру температура.
— Вы измерили?
— Тридцать восемь и три. Это ничего страшного.
— Врача вызвали?
— Нет. К чему зря беспокоить.
Я смотрел на неё. Семьдесят лет, температура тридцать восемь и три, лежит одетая поверх одеяла и говорит — «зря беспокоить».
— Вы ели сегодня?
— Утром. Потом не хотелось.
— Хорошо, — сказал я. — Подождите.
Я вышел, сходил на кухню. Нашёл в буфете чай, сделал — не крепкий, просто горячий. Нашёл мёд — небольшая баночка, стояла давно. Положил ложку в чай.
Вернулся, поставил перед ней.
— Пейте.
— Ты хлопочешь, — сказала она.
— Пейте.
Она взяла кружку — медленно, руки у неё были чуть дрожащими, что ли. Или это свет такой. Отпила.
— Спасибо, — сказала она.
— Завтра утром — врача вызову, — сказал я. — Не возражайте.
— Я не возражаю. — Пауза. — Просто неловко.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы меня кормили три месяца. Чините мне замки, лампочки объясняете. Молча. Без «неловко».
Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё видел редко.
— Это другое, — сказала она.
— Чем другое?
— Ты молодой. Я старая. Молодые должны кормить старых — это нормальный порядок.
— Нормальный порядок — это когда люди помогают друг другу, — сказал я. — Независимо от возраста.
Она смотрела на меня. Потом отпила ещё чай.
— Ты поспорил бы с моим мужем, — сказала она.
— Наверное.
— Он тоже спорил, — сказала она. — Не со мной — с жизнью. Говорил, что вещи должны быть устроены иначе. — Пауза. — Устроены они по-прежнему. Но разговаривать с ним было интересно.
— Расскажите про него.
Она посмотрела на меня — удивлённо.
— Сейчас?
— Вам всё равно не спать от температуры, — сказал я. — Расскажите.
Она подумала. Отпила чай.
— Он был из Саратова, — сказала она. — Приехал сюда ещё до войны, совсем молодым. Работал на заводе — не на Савченко, на другом, поменьше. Потом война. Он не воевал — бронь, специальность нужная. Это его тяготило. Говорил — все ушли, а я здесь.
— Стыдился?
— Не стыдился — переживал. Разница есть. — Она поставила кружку. — После войны пошёл в следствие. Говорил — хочу делать что-то правильное. Что-то, от чего польза конкретная.
— И была польза?
— Была. — Она помолчала. — Он закрыл несколько дел, которые другие не закрывали. Не громких — обычных. Кражи, хулиганство, одно убийство. — Пауза. — Говорил: маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.
Я слушал. Думал о том, что она рассказывает это мне — не случайно, не просто чтобы говорить.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?