Я прочитал всё это и закрыл папку.
— И что? — спросил я.
Горелов посмотрел на меня из-за стола.
— Что — что?
— Это всё текущие?
— Текущие.
— Хорошо, — сказал я. — С чего начнём?
Он помолчал секунду. Потом взял папиросу, затянулся, выпустил дым в сторону окна.
— С планёрки, — сказал он. — Через двадцать минут. Потом посмотрим, что выплывет.
Выплыло довольно быстро.
Планёрка у Нечаева длилась двадцать минут и была устроена просто: он сидел за столом, мы — я, Горелов и Петрухин — сидели напротив, он говорил, мы слушали. Нечаев разбирал показатели за неделю. Слова «раскрываемость» и «процент» звучали часто — как заклинания, которые нужно произносить в правильном порядке, чтобы всё было хорошо.
Я слушал и думал, что это знакомо. Не здесь — дома. Те же слова, та же логика: цифра важнее человека, отчёт важнее правды. За сорок лет ничего особенно не изменилось, только слова стали другими.
— Воронов, — сказал Нечаев.
Я поднял голову.
— Сегодня с Гореловым. Смотри, слушай. Вопросы потом.
— Понял.
Нечаев закрыл папку.
— Всё. Работайте.
Мы вышли в коридор. Петрухин ушёл куда-то по своим делам. Горелов остановился, достал папиросу — вторую за утро, — и посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него уже начинал распознавать: оценивающим, без лишнего.
— Велосипед пойдём отрабатывать, — сказал он. — Пименов живёт на Садовой. Заодно посмотришь район.
— Хорошо.
— И не задавай лишних вопросов при свидетелях, — добавил он, уже идя к выходу.
— В смысле?
— В смысле, ты новый. Пока молчи и слушай. Потом сам разберёшься.
Это был полезный совет. Я его принял.
Пименов жил на третьем этаже пятиэтажки — типовой, панельной, с облупившимися перилами на лестнице. Открыл дверь сразу, будто ждал. Мужчина лет пятидесяти с небольшим, в домашней рубашке, с таким лицом, на котором обида и усталость смешались в равных пропорциях.
— Наконец-то, — сказал он. — Я ещё вчера заявление подавал.
— Знаем, — сказал Горелов. — Можно войти?
Вошли. Квартира была маленькой, чистой, немного тесной от мебели — советская стандартная обстановка: стенка, диван, телевизор. На стенке стояли книги и хрустальные рюмки за стеклом.
Пименов рассказывал долго и подробно. Велосипед купил три года назад, почти новый, брал с рук у сослуживца, всегда ставил у подъезда, пристёгивал цепью к трубе. В понедельник утром цепь была перерезана, велосипеда не было. Цепь он сохранил — показал нам: ровный срез, хороший инструмент.
— Кто мог видеть велосипед? — спросил Горелов.
— Да все могли. Я его там три года ставил.
— Соседи конфликтные есть?
— Нет. Нормальные соседи.
— Ладно, — сказал Горелов, записывая в блокнот. — Разберёмся.
Я молчал, как и было велено. Смотрел на срез цепи — ровный, профессиональный. Смотрел на Пименова. Думал.
На лестнице, когда мы уходили, я тихо сказал Горелову:
— Цепь резали кусачками. Хорошими.
Горелов покосился на меня.
— И что?
— Это не случайный воришка. Случайный воришка так не режет. Этот знал, что берёт, и пришёл подготовленным.
— Может быть, — сказал Горелов без особого интереса.
— У Пименова в квартире стенка с хрусталём, — продолжил я. — Ковёр на стене видел? Дефицит. Значит, человек с достатком выше среднего. Вор это знал.
Горелов остановился на лестничной площадке, посмотрел на меня.
— Ты откуда всё это?
— Смотрел, — сказал я.
Он помолчал секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и пошёл вниз.
— Велосипед нам не вернуть, — сказал он на улице. — Давно ушёл. Но заявление есть, опрос сделали, галочка стоит.
— Галочка, — повторил я.
— Не нравится?
— Нет.
— Научишься, — сказал Горелов спокойно.
Я промолчал. Подумал: нет, не научусь. Но спорить не стал.
До обеда мы объехали ещё два адреса. На Кирова опросили бармена из пивного бара, который хулиганства «не видел», хотя драка была прямо у стойки — обычное советское «не видел, не слышал, не знаю». На заводском общежитии поговорили с комендантшей насчёт пропавших денег из тумбочки — та сразу назвала имя возможного вора: сосед по комнате, «пьёт и ворует, все знают», но официально ничего не докажешь.
Горелов работал методично, без спешки, без лишних слов. Записывал, кивал, уточнял. Иногда — редко — задавал вопрос, который неожиданно вскрывал что-то важное. Я начинал понимать, что он хороший опер. Не блестящий — но настоящий, из тех, кто делает работу каждый день и не ждёт, пока работа станет интересной.
Я таких уважал. Дома тоже были такие.