— Понимаю.
— Хорошо. — Трубка помолчала секунду. — Это было сложное дело. Вы сделали его правильно.
Она положила трубку. Я постоял у телефона, потом вернулся на кухню.
Нина Васильевна посмотрела на меня.
— Хорошие новости?
— Хорошие.
— Тогда садись, ешь. Хорошие новости лучше встречать с едой.
Я сел. Она поставила передо мной тарелку — яичница, хлеб, чай. Простой завтрак, быстрый.
Я ел и думал о тетради с параллельной бухгалтерией. Рукописная, четыре года. Громов вёл её сам. Умный человек — и оставил рукописную тетрадь в рабочем кабинете. Или думал, что до неё не доберутся. Или — ему нужно было её держать при себе, чтобы контролировать цифры.
Люди делают ошибки. Даже умные.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Сегодня кончается.
Она посмотрела на меня. Долго, спокойно.
— Хорошо, — сказала она.
— Почему хорошо?
— Потому что ты давно несёшь это. — Она взяла кружку. — Видно было.
Я доел. Встал, оделся.
— Не знаю, когда вернусь, — сказал я в коридоре.
— Ничего. Суп будет на плите.
Я вышел.
Горелов уже был в горотделе. Сидел за столом, смотрел в окно. Обернулся, когда я вошёл.
— Ирина звонила?
— Да.
— Мне тоже. — Он помолчал. — Тетрадь.
— Тетрадь. И доверенности.
— Этого достаточно для суда?
— Ирина говорит — да.
Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах.
— Громов сейчас где?
— Не знаю. Адвокат получил уведомление час назад.
Горелов посмотрел на меня.
— Он побежит.
— Я тоже так думаю.
— Петька дежурит?
— Должен. Он работает до двух.
— Значит, если Громов сунется на вокзал до двух — Петька увидит.
— Должен увидеть.
Горелов закурил. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу.
— Воронов.
— Да?
— Ты думаешь, он успеет?
— Не знаю. Адвокат умный. Мог посоветовать уехать сразу, не ждать. — Я думал. — Или мог посоветовать держаться. Оспаривать, затягивать. Это тоже вариант.
— Какой вариант выберет Громов?
Я думал о нём. О кабинете с фикусом, о прямой спине, о том, как он смотрел на меня — спокойно, оценивающе. Человек, который привык управлять ситуацией. Человек, у которого всегда был план.
Сейчас плана не было. Тетрадь нашли. Доверенности нашли. Три свидетеля.
Когда у такого человека кончаются варианты — он делает то, что делают все. Бежит.
— Побежит, — сказал я.
Горелов кивнул.
— Тогда ждём Петьку.
Петька позвонил в половину двенадцатого.
Горелов взял трубку сразу — он ждал, сидел рядом с телефоном.
— Да. — Пауза. — Где? — Ещё пауза. — Хорошо. Не подходи к нему. Просто смотри.
Он положил трубку. Посмотрел на меня.
— Второй зал ожидания. Билетная касса номер три. Серое пальто.
Я встал.
— Едем.
На вокзале в половину двенадцатого было людно — это был час отправления нескольких поездов. Носильщики с тележками, женщины с сумками, военные с чемоданами. Обычный советский вокзал в обычный будний день.
Мы вошли через главный вход. Горелов шёл слева, я справа — это было инстинктивно, без договора.
Второй зал ожидания — прямо и направо. Деревянные скамейки, высокие окна, шум голосов и объявлений по громкоговорителю.
Громов стоял у кассы номер три.
Я увидел его сразу — серое пальто, прямая спина. Он стоял в небольшой очереди — человек пять перед ним. Держал портфель. Смотрел вперёд.
Я остановился. Горелов — рядом.
— Подождём, пока выйдет из очереди, — сказал я тихо. — В очереди — лишние люди.
— Понял.
Мы встали у колонны. Смотрели. Громов продвигался к кассе — медленно, в очереди. Не оглядывался. Спокойный — или выглядел спокойным.
Через семь минут он оказался у окошка. Что-то сказал кассирше, она что-то ответила. Он достал документы — удостоверение, что-то ещё. Кассирша начала оформлять.
Горелов посмотрел на меня. Я кивнул.
Мы подошли в тот момент, когда Громов взял билет из окошка и отошёл в сторону. Он ещё смотрел на билет — проверял, наверное. Поднял голову.
Увидел меня.
Что-то произошло с его лицом — очень быстро, на долю секунды. Не страх — что-то другое. Может, узнавание. Может, понимание.
Потом лицо стало снова спокойным.
— Громов Валентин Сергеевич, — сказал Горелов. — Угро. Попрошу пройти с нами.
— На каком основании?
— На основании того, что нам нужно с вами поговорить.
— У меня поезд.
— Поезд подождёт, — сказал Горелов. — Пройдёмте.
Громов смотрел на Горелова. Потом — на меня. Долго. С тем же выражением, что в кабинете на заводе — оценивающим, ровным.