— Воронов, — сказал Нечаев.
— Да.
— Барахолка, дело Сёмина, Бритвин — всё закрыто?
— Всё.
— Хорошо. — Он поставил галочку. — Дело Савченко-Громова — в следствии, наш участок закончен?
— Да. Материалы переданы полностью.
— Хорошо.
Он закрыл папку. Посмотрел на нас — Горелова, меня, Петрухина.
— Работайте, — сказал он.
Мы встали. У двери он остановил нас — негромко, почти себе под нос:
— Горелов. Воронов.
Мы обернулись.
Он смотрел на нас секунду. Кивнул — один раз, коротко. Потом открыл следующую папку.
Мы вышли.
В коридоре Горелов хлопнул меня по плечу — коротко, без лишнего. Так хлопают, когда нет слов, но они и не нужны.
Я кивнул.
Мы разошлись по кабинетам.
День шёл ровно.
Два вызова — оба несложных. Один разрешился сам, пока мы ехали: соседи помирились до нашего приезда, открыли дверь с виноватыми лицами. Второй — кража инструментов из гаражного кооператива. Работали методично, опросили соседей по гаражам. К обеду нашли — пятнадцатилетний мальчишка из соседнего двора, хотел продать. Инструменты вернули, мальчишку передали участковому.
Обед в столовой. Галя за стойкой — кивнула, поставила тарелку. Мы с ней виделись изредка с того раза — без продолжения, без неловкости. Просто — люди, которые пересеклись.
После обеда — бумаги. Советские бумаги, которые никуда не девались: протоколы, объяснительные, рапорты. Я писал и думал о том, что за три месяца научился писать от руки быстро. В другой жизни я всё печатал — компьютер, телефон, мессенджеры. Здесь — ручка, бумага, слегка царапающая поверхность советского листа.
Написал рапорт по гаражной краже. Перечитал. Исправил одно слово — написал «в соответствии», а не «согласно», потому что здесь так было принято.
Советская канцелярская формула. Своя теперь.
Домой пошёл в половину шестого.
Зашёл в почтовый ящик — ключ маленький, медный, я его держал на одном кольце с ключом от комнаты. Обычно там было пусто — иногда газета «Правда», которую Нина Васильевна выписывала, иногда ничего.
Сегодня — конверт.
Я достал его, не глядя, поднялся на третий этаж. Зашёл в коммуналку, снял пальто. Только потом посмотрел.
Конверт был обычным. Белый, стандартный. Без обратного адреса. Адрес получателя — написан от руки, аккуратно: улица Строителей, четырнадцать, квартира три, Воронову А. М. Почтовый штемпель был смазан — я не разобрал, откуда.
Я разрезал ножом — не рвал, разрезал аккуратно. Внутри был один лист — вырезка из газеты. Старая, пожелтевшая. Я развернул.
Газета — «Вечерняя Москва», судя по шрифту и верстке. Дата в углу: 23 марта 1975 года.
Маленькая заметка на четвёртой полосе. Три абзаца, без фотографии. Называлась «Несчастный случай на производстве».
Я читал.
«В минувшую среду на заводе приборостроения имени Орджоникидзе произошёл несчастный случай. Молодой рабочий Воронов Алексей Михайлович, 1946 года рождения, получил травму при работе с оборудованием. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, пострадавший скончался. Администрация завода выражает соболезнования родственникам…»
Дальше был ещё один абзац — про технику безопасности и меры по предотвращению подобных случаев. Я его не читал.
Стоял в коридоре с вырезкой в руке. Смотрел на имя.
Воронов Алексей Михайлович. 1946 года рождения. Март 1975 года. Завод в Москве.
Это тело — его. Этот человек умер четыре года назад. Ему было двадцать девять лет — молодой рабочий, несчастный случай.
Кто-то знал об этом. Кто-то нашёл эту заметку — в архиве, в подшивке, где-то — и отправил мне. Без обратного адреса. Без объяснения. Просто — вот.
Я думал о том, что это значит. Кто знает, кем я являюсь. Кто знает достаточно — и выбрал именно эту форму.
Не угрозу. Не ультиматум. Просто информацию.
Зимин.
Больше некому. Он следил с самого начала. Он сказал на набережной — «схема больше, чем кажется». Он открыл папку с моим именем. Он знает — и не сказал никому. Или сказал — но не тем, кто мог бы навредить.
Зачем присылать вырезку?
Чтобы я знал, что он знает. Чтобы я понимал: мы квиты — он знает про меня, я знаю, что он знает. Равновесие.
Или — чтобы я знал историю этого тела. Кем был Воронов А. М. до того, как стал мной.
Я стоял долго — может, минуту, может, пять. Потом сложил вырезку аккуратно. Пошёл к себе в комнату. Достал тетрадь из-под матраса. Открыл на последней странице с записями. Вложил вырезку между страницами.
Закрыл тетрадь.
Убрал.
На кухне было тихо. Нина Васильевна не появилась — дверь её комнаты была прикрыта, изнутри горел свет. Читала, наверное.