Я поставил чайник. Ждал, пока закипит. Смотрел в окно.
Снег лежал на подоконнике — ровный, белый. За окном двор, фонари, тополя. Всё своё.
Чайник засвистел. Я залил чай, сел.
Думал о Воронове А. М., 1946 года рождения. Молодой рабочий, двадцать девять лет, Москва, 1975 год. Несчастный случай на производстве.
Что он был за человек? Чем жил? Что любил? Были ли у него семья, дети, кто-то, кто его знал наизусть?
Детдом в Энгельсе — это из его памяти. Армия. Училище МВД. Краснозаводск.
Его жизнь — и моя сейчас.
Странная мысль. Я жил его жизнью, и одновременно жил своей — той, что принёс с собой. Двойное. Как в зеркале, где отражение — не ты, но смотрит твоими глазами.
Чай остыл немного. Я отпил.
Постучал в дверь Нины Васильевны.
— Войди.
Она сидела в кресле — с книгой, маленькая лампа над плечом. Подняла голову.
— Чай будешь? — спросил я.
— Буду. — Она закрыла книгу. — Что-то случилось?
— Нет. Просто зашёл.
Она смотрела на меня секунду. Кивнула.
— Тогда садись.
Я принёс две кружки. Мы сидели — она в кресле, я на стуле у окна. Варенье стояло на столике рядом с лампой — та самая банка, которую она мне дала, я принёс её на кухню, и вот она здесь. Нина Васильевна открыла её, поставила между нами ложку.
Я взял ложку, попробовал. Хорошее.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Вам когда-нибудь давали что-то, что вы не просили? Без объяснений. Просто дали.
Она подумала.
— Да. Гриша однажды принёс цветы — не в праздник, просто так. Я спросила: зачем. Он сказал: незачем. Просто хотел.
— И что вы сделали?
— Поставила в воду. — Она чуть улыбнулась. — Приняла.
— Это всё?
— Этого достаточно, — сказала она. — Когда тебе дают что-то без объяснений — не нужно объяснений требовать. Нужно принять и подумать потом, когда один.
Я смотрел на варенье.
— А если дают не цветы?
— Неважно что, — сказала она. — Принцип тот же.
Мы помолчали. Лампа горела ровно, тихо. За окном темнота и снег.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Страшно бывает?
Она посмотрела на меня — без удивления. Как будто ждала этого вопроса.
— Бывает, — сказала она.
— Часто?
— Редко. — Пауза. — Но бывает. Когда думаю про то, что не знаю. Что будет завтра, что будет с дочкой. Что вот — живёшь, и никогда не знаешь, когда кончится. — Помолчала. — Это страшно иногда.
— Как с этим живут?
— По-разному. — Она взяла кружку. — Я — стараюсь думать о том, что есть. Не о том, чего нет и что будет. О том, что сейчас, здесь.
— Это помогает?
— Помогает, — сказала она. — Не всегда. Но — помогает.
Я думал о вырезке. О Зимине. О тетради под матрасом. О том, что впереди — неизвестно что.
— Мне тоже страшно бывает, — сказал я.
— Я знаю.
— Откуда?
— Вижу. — Просто, как всегда. — Но ты не останавливаешься из-за этого.
— Стараюсь не останавливаться.
— Это и есть главное, — сказала она. — Не то, что страшно. А то, что идёшь несмотря.
Мы помолчали ещё. Чай кончался. Варенье — почти.
Потом я встал.
— Нина Васильевна.
— М?
— Спасибо.
— За что?
Я думал секунду — за что именно, если выбрать одно.
— За варенье, — сказал я.
Она посмотрела на меня. Поняла, что это не только про варенье.
— На здоровье, Алёша.
Я пошёл к двери.
— Алёша, — сказала она.
Я обернулся.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Нина Васильевна.
Я вышел в коридор. Постоял секунду в темноте — выключатель был у её двери, и я не стал включать свет сразу. Просто постоял.
Потом прошёл к себе.
В комнате лёг на кушетку.
Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Своя трещина.
Думал о вырезке. О Зимине.
Думал о том, что завтра будет обычный день. Горелов, Нечаев, дела, протоколы. Советский город, советская зима, советская работа. Всё это стало своим — не чужим, не декорацией. Просто жизнью.
Думал о Маше. Тихо, как всегда. Горе за окном — оно есть, оно там.
Думал о Гришином «маленькое дело — это тоже дело». О Горелове, который сказал «ладно» и принял. О Нечаеве, который кивнул на планёрке. О Ляхове с прямой спиной. О Петровиче с пустой авоськой.
О конверте в тетради.
Зимин знал. Что он сделает с этим знанием — неизвестно. Это была следующая история. Не эта.
Я закрыл глаза.
В кабинете на третьем этаже здания, которое не имело вывески на улице, сидел человек.
Лампа на столе. Стакан с остывшим чаем. Стопка папок.