– Твоя любимая картина Миядзаки?
– Выбрать трудно, но, пожалуй, «Унесенные призраками». Это общепризнанный шедевр, получивший и горячую зрительскую любовь, и признание критиков. Фильм удостоен, кажется, всех возможных наград в мире кино, от «Оскара» до «Золотого медведя». Если вы еще не видели «Унесенных», я вам завидую! Мне кажется, секрет популярности этой картины не только в обаятельном визуальном воплощении, но и в изумительном сценарии. Этот фильм сочетает два аспекта творчества Миядзаки, которые снова и снова приносят ему успех: узнаваемость и новизна. Тут есть мотивы, понятные каждому зрителю в любой точке мира (злая колдунья берет девочку Тихиро в рабство и заставляет трудиться, сказочные существа помогают девочке, у колдуньи есть добрая волшебница-антипод). Но есть ощущение, что Миядзаки встряхнул эти покрытые пылью веков детали сюжета и взглянул на них под таким углом, который нам бы и в голову не пришел. То, что колдунья дает Тихиро работу, по правилам волшебного мира спасает девочку от смерти. Существо по имени Безликий помогает Тихиро с трудным заданием, а позже устраивает погром, чтобы привлечь ее внимание. Добрая волшебница оказывается сестрой-близняшкой злой соперницы и тоже способна сурово наказывать. Конечно, любовь и дружба помогают героине преодолеть трудности, и все же нотка грусти делает финал особенно проникновенным. В своей книге я в числе прочего стараюсь разобраться, каким образом каждый из нас может привносить свежую ноту в классические элементы сюжета.
– В книге ты много говоришь о разнице в подходах к сторителлингу Востока и Запада. Какой бы ты назвала главным?
– Конечно, глобализация во многом стирает границы культурных различий. И все же, когда читаешь или смотришь произведения родом из стран Азии, порой они кажутся экзотическими, непонятными. Они могут и завораживать нестандартным подходом, и вызывать внутренний протест, нарушая наши подсознательные представления о гармонии. Дело здесь в структуре сюжета, которая родилась в древнем Китае и постепенно распространилась по всей Азии. Если для нас еще со времен Аристотеля сюжет – это завязка, кульминация и развязка, то в восточном подходе – введение, усложнение, поворот и гармонизация. Конфликт здесь не всегда является двигателем сюжета, а финал может состоять не в победе над антагонистом, а в обретении героями более зрелого взгляда на мир. Из-за этого в восточных историях порой не настолько четкое деление на добро и зло: один и тот же персонаж может в разные моменты воплощать и негативную энергию, и позитивную. Я люблю корейские дорамы, японские фильмы, китайские романы – и часто подмечаю моменты, когда хочется воскликнуть: «Ага, теперь мне ясно, почему эта сцена кажется необычной, а вот эта сюжетная линия вводится так внезапно!» Мне было интересно исследовать, как мы можем задействовать некоторые элементы восточного подхода, чтобы разнообразить свою прозу.
– Какой свой роман ты бы назвала максимально восточным в этом смысле?
– У меня недавно вышла финальная часть трилогии городского фэнтези под названием «Артефакторы. Двери больше не нужны», и по стилю этот роман, казалось бы, очень далек от восточной культуры. Действие происходит в магическом городе, похожем на Санкт-Петербург, главная героиня – девушка из маленького российского городка. Но, мне кажется, здесь заметны несколько элементов восточного подхода к сюжету. Во-первых, для героини преодолеть заблуждения и свое восприятие себя оказывается даже сложнее, чем разобраться с антагонистом. Во-вторых, множество героев второго плана здесь проявляют себя с хороших и плохих сторон в разных ситуациях, что помогло мне выйти из штампованных образов «помощника злодея», «доброй наставницы» и так далее. Помощник злодея оказывается способен в чем-то пересмотреть свои взгляды, у доброй наставницы есть собственная романтическая линия… Конечно, есть у меня и аморальные злодеи, и благородные герои, но мне нравится, чтобы хоть в чем-то их личность была сложной – вероятно, поэтому я так полюбила фильмы Миядзаки.
– Почему западной культуре так трудно отказаться от дуальности в повествовании?
– Дуальность создает великолепные конфликты. Персонаж-богач, который потерял все, или бедняк, получивший богатство, – такие противоречия создают пространство для понятных, ярких, увлекательных сцен. При этом отсутствие четкой дуальности может быть не менее интересным. Возьмем для примера героинь Миядзаки. Создавая женские персонажи, мы порой тяготеем к устоявшимся архетипам: отличница или хулиганка, соблазнительница или скромница. Но в фильмах Миядзаки подобная дуальность отсутствует. В «Унесенных призраками» Юбаба одновременно и бизнес-леди, эффективно руководящая купальнями для духов, и мать-одиночка, которая пытается наладить контакт со своим малышом, и в чем-то наставница для героини. При этом в сюжете она номинально еще и главная злодейка – но все это друг другу совершенно не мешает, создавая харизматичный, незабываемый образ. Я стремилась понять, с помощью каких инструментов Миядзаки создает подобных персонажей. Четкая дуальность и царство полутонов не противоречат друг другу, мы можем взять лучшее от обоих подходов и комбинировать элементы так, как уместно для истории, над которой мы работаем в данный момент.