А когда я пришел домой, там меня ждала совсем другая девушка. Не такая стройная, не такая красивая, с немного дебильным, раскрасневшимся и опухшим, как это бывает у беременных, лицом. Нет, что я такое говорю, с наивным, милым, любящим и любимым лицом. Девушка, которая полночи просидела у окна, ожидая, когда я наконец вернусь с этой своей пьяной пенной вечеринки. – Почему ты так поздно? – спросила она, не отворачиваясь от окна, как мне показалось, с неким надрывом.
Я промолчал.
– Ты что, встретил другую? Нет, ты мне скажи, если встретил кого-то еще. Я все пойму. – Надрыв все усиливался, а темп речи ускорялся. – Ты же обещал мне сказать, если полюбишь другую… Мы обещали быть честными друг с другом. Поэтому ты мне скажи…
– Да никого я не полюбил. Перестань, – перешел я невольно в атаку. – С чего ты взяла. С чего ты вообще все это берешь?
– Ну ладно, – смягчилась и выдохнула она. – А ты знаешь, – добавила она, – если бы ты не пришел еще полчаса, нет, даже минут десять-пятнадцать, я бы, наверное, выбросилась из окна.
– Ну и дура, – только пожал плечами я, потому что мыслями был далеко.
– Я себе сказала, что убью себя и ребенка, если ты только не придешь и останешься у нее, – убью, чтобы только отомстить тебе. Как Медея!
– Перестань, не было никакой неверности. Ни у кого я не собирался ночевать.
– Но ты же кого-то встретил? Нет, ты мне скажи!..
– Говорю же, никого я не встретил…
– Обещай мне, что больше не будешь задерживаться так допоздна. Не бросишь меня так надолго одну. Тем более в таком положении. Не заставишь себя ждать.
– Обещаю, – с трудом выдавил я из себя и больше не пошел на те пенные пьяные вечеринки, которые проходили у звезды словесности до глубокой ночи. Больше никогда и ни разу туда не пошел. Но, лежа в кровати, в ту ночь, а иногда в другие ночи, я почему-то до самого рассвета вспоминал и ту девушку с большими зелеными глазами на утонченном изящном лице, что похвалила и даже прижималась ко мне под дождем. И профессора, что рассказывал нам про писателя Драйзера и его романы «Гений» и «Американская трагедия», и даже в какой-то момент с ужасом подумал, а если бы моя Дебби выбросилась из окна. Если бы она только выбросилась из окна?.. Был бы у меня тогда шанс? Был бы у меня этот шанс не попасть на электрический стул, а встречаться с другой? Или это было бы равносильно тому, что я сбросил ее с лодки в бездну? Ведь наш дом, наша семья, впрочем, как и любая другая семья, она как лодка в бушующем море внешних невзгод и случайных радостей.
А через пару десятков лет, когда Дебби стала чрезвычайна груба со мной, да и наша дочь выросла из коротких штанишек, в которых я брал ее на пляж… Выросла-то выросла, но особо меня не ценила и не уважала… Короче, я встретил того модного профессора, звезду лектория, специалиста по американской модернистской литературе, с нашего факультета. Поседевшего, истрепанного, уставшего. Утратившего свои острые скулы и пронзительно горящий взгляд, подсдавшего в лице, но все еще сверкающего линзами своих очков. Все еще такого же статного и с таким же серьезным задумчивым выражением лица. Прошло лет двадцать, наверное, а я его сразу узнал на улице.
– Вы ведете еще тот кружок, ведете свой семинар? – спросил я его осторожно и с надеждой, когда мы поздоровались.
Осторожно, потому что моя мечта так и не осуществилась. Семья, работа, домашние хлопоты закрутили, и я не написал своего романа.
– Какой кружок?
– Ну, там где Теодор Драйзер, Уильям Фолкнер, Томас Вульф, Шервуд Андерсон, Эрнест Хемингуэй, Френсис Фицджеральд, Джон Апдайк, Джером Сэлинджер, красивые девочки.
– А, – будто вспомнил он, когда я дошел до красивых девочек, – тот самый писательский семинар?
– Да! Тот самый, – обрадовался я, потому что твердо решил – настало мое время. Сейчас я пойду в кружок, подучусь немного и допишу свой роман.
– Нет, – сказал он, – это сейчас не имеет смысла. Никому не нужна литература. Даже в качестве развлечения. Не говоря уже о практической пользе. Люди ценят только скилс. Поэтому я теперь просто декан факультета.
– В смысле не нужна?
– Перепроизводство текстов. Их хранение стоит дороже написания. Да и не читает сейчас никто. Профессия писателя умерла как профессия трубочиста или точильщика гарпунов.
«Вы гоните», – хотелось мне крикнуть. Нет, не крикнуть, а броситься на него с кулаками, вцепиться ему в голову. Мне хотелось таскать его за кудри, рвать его шелковистые локоны – на ленточки, чтобы вытащить из его головы те слова, те цветные шарики, что кружились под потолком… – Ну так что, – вывела меня из транса воспоминаний официантка-менеджер, – есть у вас мечта, будете ее сдавать?