– Что обещал?
– Никогда не оставлять меня одну на ночь. Никогда не заставлять себя ждать.
– Помню, – киваю я. И сажусь на соседний табурет.
Я с нежностью смотрю на Дебби. На Дебби, которая сильно раздалась и заметно постарела. Очень сильно постарела и заметно раздалась. В талии особенно. Опухла и еле помещается на табурете.
«Но неужели она меня все еще любит? – с нежностью и любовью смотрю я на нее. – Неужели все еще по-прежнему переживает и ревнует?» – Так вот, ты не сдержал своего обещания… – Не сдержал, – соглашаюсь я.
– Но ты хотя бы имей совесть предохраняться и стирать следы своих измен.
– А, ты в этом смысле? Но тогда не бери в голову! Ничего такого не было! Никаких таких измен! Даже поцелуя не было! По крайней мере, я его не помню…
– Было или не было, – вздыхает разочарованно Дебби, – мне уже все равно. Давно уже все равно на это.
И она снова утыкается в телефон, отхлебывая кофе из кружки.
– Ладно, – киваю я. – Пойду проведаю свою машину. Поменяю лампочки на фарах.
Потому что, когда я не знаю, чем мне заняться, или когда мне становится стыдно за праздно проведенное время, а дальше делать особо нечего, я иду проверять автомобиль, что давно пылится во дворе дома. Будто я занимаюсь им там. Провожу что-то типа техосмотра и техобслуживания.
К счастью, я нахожу свой покрывшийся пылью старенький «бьюик» на месте. К счастью, его все еще не увез эвакуатор и не подожгли хулиганы. Он, конечно, не спорткар, не кабриолет с откидывающимся верхом, но для меня сойдет. С трудом я открываю дверь, плюхаюсь на водительское кресло. Куда там лететь, мчаться. Мне даже идти тяжело. И потому я продолжаю сидеть, проверяя, сколько там бензина на датчике, пробую завести движок, одновременно проверяю, работают ли фары. Нет, фары не контачат – либо клеммы заржавели, либо лампочки перегорели.
А без фар, ближнего света и противотуманок в такую погоду и ста метров не проехать. Вон вперед длинная кирпичная стена, а ее и не видно. Огромная и белоснежная, заслоняющая весь мир, как горный массив Килиманджаро в сиреневом тумане. Я ведь знаю, что она там есть, должна быть, стена гаражного кооператива «Килиманджаро». Но в такую погоду да на таком авто точно далеко не уедешь. А мне далеко и не надо. Только в какую-то Португалию махнуть. Памплона, белеющие деревушки над морем. Заходящее солнце. Давай, брат, догоняй. Я вцепляюсь в руль и поворачиваю ключ зажигания. Снимаю в ручника и вдавливаю педаль газа до упора. Давай, брат, догоняй их. Догоняй ту веселую и шумную компанию фанов на автобусе номер 3. Догоняй свою сданную в «ЛомБАРд» мечту.
Ангелина Сычева
Родилась в 2001 году в Нижнем Новгороде.
В 2022-м поступила в Литературный институт имени Горького на направление «Проза», ученица Леонида Юзефовича. Публиковалась в интернет-журналах «Формаслов», «Таволга», «Дегуста», в альманахе «Нижний Новгород». Живет в Москве, пишет рассказы.
На моей личной шкале писательских достоинств воображение занимает довольно скромное место. Гораздо важнее понимание людей, чувство времени и места, наблюдательность, юмор. То, что, несмотря на молодость, Ангелина Сычева обладает этими качествами, заметно по рассказу о ее малой родине – поселке Селекционной станции под Нижним Новгородом. Этот маленький рассказ написан с такой нежностью к героям, что обычная для конца 1990-х история главной поселковой красавицы окутывается волшебным облаком и превращается в литературу.
Поселок селекционной станции
Оля была первым знакомым человеком, которого встретил Женя, когда вернулся из армии и когда прямо в форме с автобуса прошелся по поселку Селекционной станции. Оля торопилась на учебу в город, но замешкалась, делала вид, что ищет что-то в сумочке, потому что не хотела идти вместе. Она думала о том, что это Женя, сосед, он вернулся из армии. Женя же заметил, что Оля выросла. Все детство Оля с подругой Ирой сидели в палисаднике у подъезда, завешивались простынями и играли в кукол. У девочек была там целая жизнь, они кормили детей, ждали с работы мужей, собирали цветы в банки и ставили их на стол из коробки. Женя с другими дворовыми мальчиками видели их с утра, а потом гуляли весь день, катались на мопедах, купались, ловили и жарили голубей, но вечером наблюдали девочек за тканями в тех же позах. Оля с Ирой стеснялись играть при старших, поэтому сидели молча, когда те проходили мимо.
Теперь Женя встречал Олю на дискотеках. Подруги называли ее иконой стиля, а папа Оли пугался, когда она, закончив уроки, выходила из комнаты в клуб совсем другой девочкой. Оля делала начес и осветляла волосы пергидролем, ярко подводила глаза, сама мастерила рубашки и штаны, которые держались на булавках только вечер, а потом становились новой одеждой, потому что в магазинах все было одинаковое. По углам темного клубного зала толпились патлатые, стесняющиеся себя восьмиклассники, которые выползали только под металл, а Оля танцевала под все, что включали. Она вместе с ребятами выскакивала в центр, складывала пальцы в козу и бойко трясла сожженной головой. Отовсюду за Олей наблюдали мальчики.