Одно, как утверждали в телевизоре, необходимо было сломать, другое… Да нет, кажется, всему находили оправдание и объяснение. Почти всё, как оказалось, было ненужным, нерентабельным, убыточным.
Даже добыча золота, по крайней мере в таких объемах, не нужна. Издавна была нужна, а тут вдруг – нет.
Серега специально этим не интересовался, другие были заботы и беды. Хотя бы эта инвалидность, сознание, что теперь ты на всю жизнь на крюке у заболевания и в любой момент оно может крюк дернуть или всадить в тебя глубже. Но из разговоров с людьми, из передач краевого ТВ, из газет, которые в то время были необходимы, видел – почти все городки и поселки в районе трассы хиреют, люди уезжают.
Появились репортажи о бастующих женщинах в шахте в Чибижеке – остались после смены на глубине почти ста метров и просидели там три недели, требуя выплатить долг по зарплате за полгода… Заводики попросту разграблялись – люди выдирали металл из земли, из бетона и везли на пункты приема…
Серега видел эти полувагоны с деталями оборудования на сортировочных путях станции Минусинск. Десятки и десятки полувагонов, платформ на протяжении многих лет. Порой чуть ли не радовался, что дед до этого не дожил.
Судя по статистическим отчетам, численность населения в их городе сокращалась. Случались редкие и слабые скачки, но в основном – убыль. А так посмотришь, город разрастается, расплывается. Да, многоэтажки почти не строят, зато частный сектор занимает новые и новые территории. И это в основном не богатые дома, не дачи на окраине, а именно жилища простых людей. Наверное, зарегистрированы где-нибудь в Артемовске, живут же здесь. Так теперь можно…
Все это вспоминал и обдумывал Серега после того, как подышал утром вкусным дымком, наливая воду и разбрасывая дробленку курам, поливал рассаду в теплице. Потом долго был дома. Идти сегодня никуда не нужно – на работе выходной, продукты есть.
Завтракал под включенный телевизор, смотрел в смартфоне, что там происходит в мире. А то, что делается в полукилометре от него, – не замечал.
Глянул в окно – и по волосам дунуло льдом. За окном была сероватая синева. Будто кто-то там накурил, и солнце подсвечивает этот накуренный воздух.
Путаясь в ногах, дрожа и потея, заметался по комнате – в моменты неожиданности, застигнутый врасплох, он понимал, почему ему дали инвалидность, почему он не вполне полноценный…
Вывалился на крыльцо босиком. Заскочил обратно, сунул ноги в лабуты, в которых и до магазина обычно стеснялся ходить, – но сейчас надевать кроссовки и в голову не пришло, – побежал.
Не знал, куда бежит. Наверное, туда, откуда шла эта сероватая синева.
Теперь пахло невкусно, страшно пахло. Не костром из сухих сосновых сучьев, а – гарью. Удушливая гарь. Не сучья теперь горели, а толь, пластик, железо. И как тих, неподвижен был воздух утром, так неспокоен сейчас. Открыли заслонку, и понесло…
Не один Серега бежал. Поселок кипел и клокотал. Одни метались у своих оград, другие мчались туда, где черной тучей разрастался дым. Некоторые держали в руках ведра, топоры, жерди, даже багор у одного мужика Серега заметил, мысленно похвалил его, а себя ругнул: пустой бежит, а зачем он нужен пустой, что он сможет…
Пожары в их краях не были редкостью. Почти каждую весну горела степь, горел сосняк, порой огонь добирался до строений. Самый страшный пожар на памяти жителей поселка случился лет пятнадцать назад, в мае две тысячи седьмого. О нем часто говорили, особенно во время пожаров: «Да эт так. Вот в седьмом году!» Тогда выгорели два дачных кооператива, часть их Зеленого Бора – с полтысячи домиков и капитальных строений, погибло несколько человек.
И всегда веснами как-то неожиданно пожары эти оказываются вблизи жилищ. Наверное, ползет огонь по степи, по подсохшей, но еще не превратившейся в порох траве, по мелколесью, потрескивает сучками, а потом наталкивается на забор, на стену стайки, на кучу мусора – и взвивается, мгновенно окрепнув. И если еще ветер поддует, так вообще катастрофа.
Так случилось и в этот раз. Попахивало дымком, попахивало, усыпляло, уводило в воспоминания, и кинулось…
Горели дачи, а вернее домишки, сколоченные из чего бог послал, сарайки, туалеты, душевые кабины, деревца, кусты плодовые, плавились теплицы. Гибло то, что медленно, по досточке, возрождали на этом, выгоревшем пятнадцать лет назад, кусочке земли.
Пожар тушили. Стояли три или четыре машины с тянущимися из них серыми шлангами. Вода хлестала в огонь.
– Да не сюда надо лить! – заорал какой-то мужик с белой майке с пустым ведром в одной руке и топором в другой. – На сухое лей, чтоб не схватилось! Это уже не спасти.