Родился в 1987 году в городе Ржеве Тверской области.
Редактор, преподаватель, литературный критик, переводчик. Кандидат филологических наук. Обладатель стипендии для молодых авторов Министерства культуры РФ (2015, 2019) и стипендии губернатора Тверской области молодым журналистам (2018, 2021), лауреат всероссийского конкурса журналистских работ «Правда и справедливость» (2017). Публиковался в журналах «Вопросы литературы», «Иностранная литература», «Russian Studies in Literature», «Дружба народов». Живет в Твери.
Эдуард Лимонов: «Я такой же писатель, как любой идущий по улице человек»
Мы договорились встретиться в книжном магазине в центре Твери, где Лимонов представлял читателям свои новые книги. Эдуард Вениаминович явился в сопровождении двух охранников. Нам выделили небольшую подсобку, куда специально для нас перетащили два стула и маленький круглый стол темного дерева. Этот нехитрый комплект мебели взяли в кафе, которое по тогдашней (да и нынешней) моде помещалось прямо посреди книжного магазина.
Мы с Лимоновым сели друг напротив друга за этот стол, а охранники расположились на двух «некафешных» стульях, которые и так были в подсобке. Один, кажется, снимал нашу беседу на телефон, другой уселся у меня за спиной.
Сухой, лаконично-точный в каждом жесте, с лукаво лучащимися глазами, Лимонов совсем не был похож на давно и тяжело болеющего человека. Отвечая на вопросы, он каждый раз слегка приподнимался, становился еще прямее и собраннее, будто кто-то тянул его вверх за невидимую нить, приятно смеялся чистым, почти детским смехом, редко и незло матерился.
– Эдуард Вениаминович, вы известны своей бескомпромиссностью в подходе к изображаемой в литературе реальности. А есть ли темы, которых боится писатель Лимонов? На которые вы не стали бы писать?
– Так навскидку я не скажу. Я не пишу о том, чего я не знаю, это факт. Стараюсь не писать. Пишу в основном о том, что я знаю.
– А с эстетической точки зрения какие бы темы не стали брать?
– У меня не было таких помыслов.
– Вы сказали, что пишете только о том, что знаете. А делите ли вы опыт на более ценный для вас как писателя и менее ценный?
– Да это наплевать. Я такой же писатель, как и вы, как любой идущий по улице человек, ничуть не более того. Я просто умею это выразить словами, вот и все.
– Но выражать ведь тоже можно по-разному. Вот, например, ваши стихотворения. Они в такой абсурдистской манере выполнены в основном…
– Почему? Это вам кажется. Я думаю, что последние стихи, скорее, близки к какому-нибудь Тютчеву. Такие размышляющие, спокойные.
– Почему, кстати, у вас был такой большой перерыв в написании стихотворений – с начала 1980-х до начала 2000-х?
– Не было необходимости. А потом я попал в тюрьму и стал опять писать стихи, да.
– Внутренней необходимости не было?
– Ну, наверное, внутренней. Я писал, выражал то, что хотел, в прозе.
– Если отойти от стихотворений, свое творчество в целом вы вписываете в контекст русской литературы или считаете себя интернациональным писателем?
– Это вообще не моя забота, я даже об этом и думать-то не хочу. Чего тут думать? Куда я его вписываю – кого это интересует?
– То есть вы создаете отдельные произведения, не думая…
– Конечно, я не думаю об этом. Чего я буду думать об этом?
– Но вы рассматриваете свои произведения как некий текст длиною в жизнь?
– Нет, я не психоанализирую сам себя и свои книги. Вот видите, этот грязненький выцветший платочек имеет свою историю (показывает платок, который держит в руках и который периодически прикладывает ко рту. – С. Д.). Я его когда-то подобрал на улице Самарканда. Это настоящий хлопок, и он мне нравится очень.
– То есть любая вещь может раскрутить за собой историю?
– Любая вещь, да. У меня, например, есть черная майка, которую вообще-то купила мне когда-то моя покойная подруга Наташа Медведева. И вот Наташи уже нет черт знает сколько – уже лет, получается, шестнадцать в этом году, а майка висит себе, и ни фига ей не делается! Даже не выцвела. Вещи сплошь и рядом переживают людей.
– Но эта майка – носитель определенной памяти, а не просто вещь.
Вещь не может быть самоценной…
– Да любая вещь – носитель памяти. Я тут взял и переписал свою старую парижскую записную книжку. Там такие люди – ой-ей-ей-ей-ей! Многие из них уже погибли, умерли. Там есть масса сербских вождей. И Радован Караджич, и все прочие. Просто историческая такая книга!