В отличие от Оксаны Васякиной, Наталии Мещаниновой или Еганы Джаббаровой, Кочергина сложно причислить к устоявшемуся образу русского травматического автофикшена. Мужчины автофикшена в России вообще сильно задвигаются на второй план (что закономерно следует из расцвета феминизма и акцента на женщине-писательнице, задвигаемой все века до этого): вполне можно оправдать бесконечную неуверенность в себе автора, которая то и дело просачивается на страницы повести оговорками в духе «потерпи, читатель», «знаю, что это никому не интересно». Можно даже подумать, что он стыдится попасть в рамку этого жанра, поддаваясь недавнему поветрию критиковать переизбыток автофикциональности на книжных полках. Но Кочергин зря скромничает – Дмитрий Данилов, Василий Зоркий, Григорий Пророков уже доказали, что мужское автописьмо массово и с удовольствием читается. В «Запасном выходе» сочувствуешь переживаемому опыту, но без ощущения неструктурированного плавания по чужой жизни, без ощущения, что тебе просто рассказывают свою историю с мотивацией выплеснуть прожитое. Опыт лесника в прошлом, москвича, переехавшего за город, чтобы ухаживать за конем и писать учебники, интересен многим вне зависимости от степени автобиографичности книги. Чтение это терапевтическое, разговорность стиля и выбор формы помогают выстраиванию живого диалога с читателем (ощущается как рассказ попутчика в поезде), дают странное ощущение закономерности, последовательности и устойчивости жизни; а меткие наблюдения про счастье, отношения, физический труд разбавляют повествование и предлагают нужную дозу пищи для ума. Так что стыдливую маску писателя, не вписывающегося в Литературу, Кочергину можно было бы и снять. Впрочем, герой-автор за время чтения становится таким близким, трогательным, понятным и человечным, что простить ему можно любое стеснение. Например, вот как он пишет об отношениях с сыном: «А его душа откликается на что-то другое. И главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – просто потерпеть и не раздражаться. <…> Мне проще думать о кукушках, чем о подростках» – это же применимо к любым отношениям любых людей: главный признак вечной литературы.
В итоге повесть – развернутое социальное высказывание. Затрагивается всё: трудности воспитания, коммуникативные неудачи самого разного рода, механизмы запоев (актуальные далеко не только для алкоголиков – всем, наверное, сейчас знакома прокрастинация и сериаломания; на эмоциях сидит намного больше людей, чем на водке), война и сложность о ней писать, устройство отношений в семье, незаметность женской силы. Все это осмысляется вспомогательными инструментами – философией и психологией, максимально простыми словами обозначаются важнейшие концепты. Философская мысль управляет и наблюдениями за самим собой и природой (лесом, человеческим телом, поведением коня – природой во всех смыслах; например, описывает, как пресыщение физическое провоцирует пресыщение моральное). Даже мелкие наблюдения или обезоруживающие признания героя лишают читателя автоматизма, ставят большие вопросы, на которые хочется отвечать.
Заметно, что автор был лесником – абстрагированность от ежедневного общения, другой взгляд на природу дает возможность подмечать славные мелочи, развивать зацепившуюся за них мысль: это наблюдения внимательного к деталям человека, воспитанного классической русской литературой, весь мир у него, как у Пастернака, взаимосвязан; он смотрит на жизнь детским мальчиковым взглядом, трогательно восхищенным, ищет точного попадания во внутреннее, придумывает себе этюды вроде «а как описывается конь? посмотрим во всех вариациях. лучше всего к моему впечатлению подходит казахское стихотворение, переведу подстрочником». Герой привык постоянно задавать вопросы и искать тут же на них ответы: свойство крайне любопытного, неглупого, любознательного человека, и тому же принципу он случайно обучает читателя. Он погружается в каждую деталь и расширяет ее до большого эпизода, поэтому она становится необычной – простое замечание ничего не дает, интересен как раз вот этот анализ и расширение. Мысль его физиологична, плотна, он всегда внимателен не только к эмоции, но и к позе, запаху, их интерпретации. «Можете даже поставить эксперимент: найдите где-нибудь старого гнедого коня, посмотрите на него, а потом попробуйте описать. Или расшевелите свою старую обиду, а потом внятно изложите, чем она является»: затронутые проблемы описания или восприятия вдруг переносятся на читателя, и возникает потребность уже самостоятельно подумать – а как все-таки описать коня и обиду?