В другом месте Понтий Пилат говорит: “Мне тесно”. На шведский это переведено как “Jag kväs!” (“Я задыхаюсь!”).
На что первосвященник Иудеи Каифа отвечает: “Сегодня душно, где-то идет гроза…” Оба понимают, что речь, разумеется, не о погоде; они ненавидят друг друга, но по долгу службы обязаны продолжать ритуальную игру слов. В следующей реплике Пилат взрывается: “Нет, это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа. Побереги себя, первосвященник!” Пилат – солдафон. Он привык отдавать команды, а не плести дипломатическую паутину. Римская империя держит весь мир в страхе, и Пилат – достойный ее представитель – должен соответствовать. Почему он предает Иешуа? Потому что боится римского императора Тиберия, которому Каифа регулярно строчит на него доносы. Между Пилатом и Каифой происходит невидимая борьба: чья воля сильнее, чья возьмет? Они оба в ловушке – каждый заложник своей трусости.
Любимов подчеркивает, что здесь заключена главная мысль автора о том, что “трусость – один из самых страшных человеческих пороков”».
Удостоенная Пулитцеровской премии книга «Ночной страж» написана во вполне традиционном жанре истории семьи на фоне больших событий, в этом случае – в Америке после гражданской войны. «Сторонники рабства проиграли, противники победили, и все вернулись разбитыми и неприкаянными».
В 1874 году двенадцатилетняя КонаЛи сопровождает свою травмированную, почти немую мать (которую она по предварительному сговору называет мисс Дженет) в лечебницу для душевнобольных. Их привозит человек, которого КонаЛи называет папой, но который, как выясняется, совсем не тот человек, за которого себя выдает. Он заставляет КонаЛи лгать о личности ее матери и о ней самой, выдавая их за приличную даму и ее служанку Элизу Коннолли, а сам прикидывается случайным добрым попутчиком. Отправляясь в путешествие, КонаЛи вынуждена оставить своих младших братьев и сестру с соседями и не имеет возможности узнать их дальнейшую судьбу. В лечебнице их принимает одноглазый ночной страж О’Шей, который страдает амнезией после войны.
Через воспоминания и письма выясняется, что в 1864 году О’Шей был снайпером Союза, получил тяжелое ранение и рабское клеймо. Казалось бы, в этом романе как будто слишком много совпадений, слишком много связанных когда-то между собой и разведенных жизнью героев оказываются в одной точке в одно и то же время. Однако если принять эту художественную условность и выйти на уровень метафор и символов, все встает на свои места. Тогда и лечебница для душевнобольных расширит границы до состояния страны в целом, и амнезия коснется не только О’Шея и мисс Дженет, но и всего общества.
Неприкаянность, потерянность, уязвимость – такова атмосфера романа. Но даже в это время есть место любви, состраданию и человеческой стойкости.
«Мама, похоже, не боялась, а я каждый день рисовала палкой в пыли или пальцем на странице маршрут, по которому лошадь с упряжкой может вернуться к Дервле. Представляла себе их путь домой как веревку, крепко связывающую Папу: мне так было спокойнее на душе. Маму расстраивать не хотела, но сама боялась и обдумывала это каждый день. В моих страшных снах Папа забредал в Женскую Палату, распахивал Мамину дверь или являлся ко мне – я теперь жила с другими сиделками над палатами, – хватал меня, перепутав с ней, закручивал лицо и руки в ночную сорочку. Я просыпалась в мокрой постели и бежала, прихватив простыню, в маленькую уборную. Вытравливала запах мочи в низкой ванночке, отстирывала, отжимала, чувствовала, как скручивает и меня. Мне мстилось, что я вижу Папу на территории, за поворотом коридора, как он заглядывает в окно или сидит – в свирепом молчании – по воскресеньям с другими джентльменами в беседке на Большой Лужайке.
Мама о нем никогда не упоминала. Ее мисс Дженет вновь обрела дар речи, иногда даже садилась за фортепьяно на дневных концертах. Мама слыла “тихой”, но, прожив девять месяцев жизнью мисс Дженет, стала во всех отношениях приличной дамой, я даже начала сомневаться в собственных воспоминаниях. У нее появилась новая одежда, белая – для бесконечного лета, как его называли, – а еще серая накидка и белый парасоль. В той жизни, на кряже, она таких нарядов не носила, куда там со всей черной работой, и фортепьяно у нас не было. Наедине она называла меня КонаЛи, выслушивала мои упоминания о доме, но мне хватало ума не задавать неудобных вопросов. Уединяться в Лечебнице не получалось – мы в основном находились в обществе или в пределах слышимости, а с доктором Стори она беседовала почти каждый день».