Мы вышли на ближайшей остановке. Стало темнеть. У прохожих спросили дорогу домой и вернулись. Наши мамы так ничего и не заметили. Моя думала, что я у Тимы, Тимина – что он у меня.
Сохранилось две черно-белые фотографии: на одной я с мамой, на другой – с Тимошей. Фон один – круглый турник из вертикальных и горизонтальных железных труб, по которым можно лазить, в форме земного шара. За ним – угол двухэтажного садика. Широкие окна с белыми рамами. На углу краской выведено «номер четыре». Тимоша в теплой кофте на замке и шортах с голыми ногами. Я в летнем платьице с короткими рукавами и в толстых колготках, которые собрались на коленках. Мама тоже в летнем платье с короткими рукавами, в сандалиях, волосы убраны, в ушах маленькие сережки, на левом запястье тонкий браслет часов. Кажется, я помню эти часы. Можно предположить, что на улице свежо, теплую одежду с детей сняли специально для фотографии. Почему-то только наполовину. Трава на газонах густая, подстриженная. Бесспорно одно – день был ветреным: фотограф навсегда запечатлел мою и Тимошину разлохмаченные челки, навечно остановил полет подолов наших с мамой платьев, обнимающих ноги.
Сейчас кажется, это было самое безмятежное время. Я видела мамину улыбку. Кажется, слышала ее смех и голос. Во всяком случае, каждый раз, когда я смотрю на эту фотографию, в ушах будто звенит его эхо.
Больше всего я любила моменты, когда мы вечерами возвращались из сада домой: я, Тима и наши мамы. Мы с Тимошей бегали наперегонки до светофора и обратно к мамам или играли в пятнашки или в слова. Иногда он подбирал с земли палку и махал ей, отгоняя от меня врагов. Или рисовал на асфальте карты. Или сшибал траву у обочин. Мама неспешно шла с подругой и тихо разговаривала. Я бегала с Тимошей, а сама прислушивалась к ее голосу. Сейчас его эхо во мне звенит светло и чисто.
Из тех возвращений осталось одно воспоминание. Была зима. Мы шли домой из детского сада вчетвером по темной аллее. Мамы, как обычно, вполголоса о чем-то разговаривали. Мы с Тимошей, как всегда, носились под их ногами. Снег светился в темноте. Наверное, он выпал давно, потому что лежал неровно, местами оголяя серый асфальт. Я придумала игру – наступать только на черные пятна асфальта, минуя светлые. Кто наступит на снег, тот проиграл. Раз – шаг, два – прыжок, три, четыре… И я проваливаюсь под землю.
Это случилось мгновенно. В глазах чернота. В ушах тишина. Я упала в обморок. Надо побить себя по щекам, пощипать, тогда проснусь. Я сняла варежку и ущипнула щеку своими детскими пальцами. Ничего не произошло. Провалилась в кроличью нору? Но тогда где страна чудес? Почему ночь? Я умерла! От этой мысли я пришла в ужас, зажмурилась и стала кричать. Кричала, кажется, вечность. Но ничего не происходило.
В какой-то момент я замолчала. Открыла глаза. Вокруг было все так же темно. Я подняла голову наверх и увидела свет фонарей в круглом отверстии. Из него торчали три испуганные головы.
Оказалось, я провалилась в канализационный люк. Мне повезло, он был засыпан, да и сверху лежал снег. Я упала неглубоко, чуть выше головы, мягко приземлилась, не ушиблась и ничего не поломала. Потом Тима, захлебываясь и глотая слова, рассказал мне, что только он на секундочку отвлекся, я тут же исчезла. Как сквозь землю провалилась. Он посмотрел по сторонам, всмотрелся вдаль – нигде нет. Испарилась. Тогда Тима перепугался и побежал к мамам. Они все так же неспешно шли и тихо болтали. И только он невнятно и сбивчиво начал рассказывать им про мое исчезновение, вдруг будто из подземелья раздался мой дикий крик. Они втроем побежали на него. Легко и быстро вытащили. Потом мама прижала меня к себе и стала успокаивать.
В тот день я слышала мамин дрожащий тихий голос. Я не помню слов. Помню страх, любовь и трепет в его тоне.
Помню.
Ольга Данилова
Служила прапорщиком на Северном флоте. Окончила сценарный факультет ВГИКа (мастерская В. К. Черныха).
Автор фильмов и сериалов, среди них «Невеста комдива», «Мины в фарватере», «Приказано женить», «Мой папа летчик», «Вторая молодость», «Тайна» и др. Член Союза кинематографистов РФ.
Живет в Калининграде.
Danger! Mines!
Рассказ
Блин! Все тупят, ноги затекают, вытягиваю их в проход, стюардесса спотыкается и хочет, чтобы я пересел к окну, но мама просит не трогать «ребенка», «он боится высоты». Ничего я не боюсь! Просто я ненавижу Африку! «Ненавижу» – это не от глагола «видеть», я ее еще и не видел… Разве нельзя было оставить меня у бабушки?! Лаки же оставили! Или взять Лаки с нами… Но папа уперся: полковник ФСБ может взять в служебную командировку только членов семьи. А Лаки член! Он моя собака. И за год он стопудово решит, что я бросил его. Если самолет сейчас рухнет, а он не может не рухнуть, гудя десять часов кряду… Кстати, «кряду» – раздельно или слитно? Мама говорит, если наречие, то – слитно, если существительное с предлогом. В общем, если самолет сейчас того, то я никогда не увижу Лаки и мне так никогда и не исполнится тринадцать…