В реальности процесс был мало захватывающим: поздний выезд, остановка в местах подальше от фонарей и засветов, блуждание по морозу с телефоном: сияние лучше видно через камеру. Охота длилась несколько холодных, унылых часов. К двенадцати ночи дочь засыпала, а я ждала еще немного и ехала домой.
Оставалось только смотреть фото от более удачливых коллег по хобби. К зиме мой пыл поутих, а вот дочка каждый день смотрела прогноз в чате. Я поддерживала ее детский интерес и готова была ездить ночами за город сколько угодно.
Когда я вошла в школу, прозвенел звонок. Холл был полон родителями, бабушками и дедушками. Ближе к турникету сидела группка, ждавшая самых тяжелых детей, находившихся на индивидуальном обучении. Их приводили учителя, чей урок был последним. Родители индивидуальщиков держались вместе и были в большинстве веселыми, приятными людьми, но я сторонилась их, хоть поначалу они пытались вовлечь меня в общий разговор и в походы в ближайшую булочную, пока дети на уроках.
Меня пугали именно что бесконечные разговоры о диагнозах, причинах, коррекции, навыках самообслуживания и, конечно, о будущем. Мой психолог говорила, что мне необходима среда, в которой можно обсудить любые вопросы и высказаться, не боясь осуждения и непонимания, но меня не тянуло ни обсуждать диагноз, ни высказываться. Слова потеряли смысл еще до того, как исчезла надежда. Последняя держалась изо всех сил, но испарилась в семь лет сына. По этой причине я не любила пересматривать фото и видео, где он младше. В каждом кадре, движении и наших словах было ожидание, что вот-вот, после очередного курса лекарств или реабилитации, ребенок очнется, вернется в себя из далекого заколдованного царства.
Телефон в кармане все еще радостно булькал дочкиными стикерами, и, отвлекшись на них, я подошла к группке индивидуальщиков слишком близко и услышала их разговор.
– У нас два младших, но кто знает, как у них жизнь сложится, – говорила красивая женщина лет сорока пяти.
– Я своим сказал: отдавайте в интернат, если крякну. Нечего себе жизнь портить, – заявил полный мужчина.
– Да вы что?! Они же братья и сестры, – возразила ему бабушка, в волнении касаясь его руки. – Это же семья, надо помогать друг другу.
– Помогать – надо, а жизнь положить на инвалида – нет. Пусть в интернате навещают, – отрезал толстяк.
– Вообще да, сдать в интернат – не значит бросить, – вмешалась еще одна мать. – Выбрать хороший, навещать, на выходные забирать, в отпуск возить.
– Все равно: с глаз долой – из сердца вон, – волновалась бабушка.
– А вы что предлагаете? – спросил толстяк.
– Как «что»?! Семья мы или нет. Если братья-сестры есть, то забирать, заботиться, как еще. Толстяк фыркнул и взмахнул руками.
– Что вы руками на меня машете? Вот вы, например, не дай боже, шею сломаете и сляжете, будете рады, что вас жена в интернат сдаст?
– Рад, может, и не буду, но пойму, – отрезал толстяк.
Их диалог был прерван вышедшими детьми. Сразу стало шумно, родители одевали детей, одновременно разговаривая с учителями.
Вышли организованной группой первоклассники со своей учительницей. Это была другая категория детей. Нарушения интеллекта и поведения небольшие, позволяющие учиться в классе, сидеть за партой и выполнять задания. Многие из них неплохо разговаривали.
Потом в холл ворвались старшие классы. Мне нравилось смотреть на них. Они приходили и уходили из школы самостоятельно, разговаривали, шутили, бесились, как самые обычные дети. При виде их ко мне возвращалась колеблющаяся надежда, которую я прогоняла, но все равно радовалась, глядя на ребят.
Наконец вышел сын со своей учительницей. Я отправила его за одеждой в гардероб, и он, к счастью, направился именно туда, не забыл по дороге, зачем шел, и не убежал погонять по школьному коридору. Учительница принялась подробно рассказывать, что именно делали на ее уроке и что не получилось. Не получилось у них примерно все, и она давала советы, рекомендации и прочее. Насыпала их щедро, и, чтобы выполнить все, о чем говорилось, потребовалось бы перестать делать то, что она рекомендовала еще вчера. Я никак не могла привыкнуть к этому положению дел и чуть не каждый день бросалась выполнять упражнения, они прибывали и прибывали, дергала мужа и добавляла упражнений в часть занятий, которые он делал с сыном. В итоге муж потребовал перестать хвататься за каждый совет, как за спасительную соломинку, потому что они не меняли общей картины.
Муж вообще относился к ситуации со здоровым оптимизмом. Не скатывался в панику и тревожное расстройство. Возил на занятия, выполнял предписания. Его частью было медикаментозное лечение, и он катал сына на бесконечные обследования, анализы, по титулованным и обычным врачам. К психиатру он тоже ходил с сыном сам, но сегодня наложилась важная встреча.