Летай в океане воздушном, Кирилл Романовский,без камеры ныне. Где Сирия и Палестина,любимые курды и дворик кофейный в Дамаске?..
Где бронежилеты, Ирак, и Афган, и Арцах, и колонны Пальмиры,горелые танки Донбасса, штурмующий «Вагнер»,Центральная Африка, в клетку платок бедуина(лицо закрывает, башку твою оберегаетот хлада ночного, зеркального солнца, песка)?..
В чалме, при чеченской короткой бородке, пригож, черноглазый:французский, английский, немецкий, волшебный арабский…В промышленном, вдруг, альпинизме светился в столице,с шестом, высоко, по веревке, ступал босиком…
Шальной, бесшабашный, ходивший обычно без шлема,хрипящую глотку обиды заткнул кулаком!
…Ты все испытал, и любовь, и слепящую славу(прапрадед в Галлиполи, Врангель, – известное дело!),стихи твои, книги, вино узкоплечих бутылок,во дворике Литинститута недолго, но пел…
…Куда ты ушел, не боящийся грязи войны?Тебя провожаю, рыдая, что больше ТАКОГО не будет, —и Смирной с Трапзоном, и яшмовой, и сердоликовой галькой,моим дельтапланом над морем и над Кара-Дагом…
Ты шаришь в потемках, но все не найдешь выключатель!Уж Брейгелевы конькобежцы скользят без тебя…
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Некто О., ветеран, как из армии, – к женке и к сыну, —только старая няня узнала царя по рубцу на ноге.А Жюльет-то Бинош, Пенелопа, намеренно портит холстину,в тихой ярости путает нити на ткацком станке.
Женихи-стрекулисты, утырки, искатели счастья, убоги,барагозят, мол, этта, давай уже, вынь да положь…Шесть десятков актрисе Бинош, у нее сногсшибательны ноги,Пенелопа, царица, такого же возраста тож…
Здесь ничто не должно рифмоваться с поганой любовью —лишь с отмашкой досадливой эдакой: да наплевать!лишь с безмерной усталостью, только с запекшейся кровью,двадцать лет! сумасшествие! лучше б вовеки не знать!
…То ли боли гримаса, а то ли усмешка проходитпо лицу постарелому… Где же цветы, волшебство?где фанфары? Гляди, Пенелопа так медленно, медленно водитпо лицу Одиссея, смывая всю копоть с него!
Этот сумрак трагедий, в надмире героев безмерном —Навсикаю, Циклопа вплетающий в музыку сфер,нет, мои дорогие, и не Бертолуччи, не Бергман —это все сочинил голоногий, в хитоне, в веночке из лавра Гомер.
* * *
Старая Ка́рмен таскает в дешевенькой сумкетуфли для танцев с тяжелыми (страсть!) каблуками:вдруг да попросят еще станцевать хабанеруиль андалузское (веер, мантилья, цветок!) болеро…
Старая Ка́рмен почти стекленеет от злобы,как заведет разговор про распутную Рашку,где даже воздух заразен, где мерзкие люди,взрослые все идиоты, а дети штурмуют китайский,песни поет населенье, снимают дурное кино…
…Как я любила тебя, в Ялте обознавалась:в праздно идущей толпе за какой-то бежала,думала, ты (задыхалась от счастья – увижу! увижу!) —нет, со спины так похожа, но только не ты…
…Шайбы инжира купи – это в память о Крыме.Есть и в Германии желтенький дрок у железной ограды.Ну, на разлуку! Прощай навсегда, Карменсита!Даже за гробом нам не повидаться с тобой!
Михаил Самойлов
Поэт и медиаменеджер.
Родился в 1992 году в Нижнем Новгороде. Окончил Высшую школу экономики. Издатель и продюсер литературных изданий. Автор курсов лекций о русской культуре и литературе.
* * *
я объясню,что было не такс родиной,с ценой на энергоносители,с платой за коммуналку.ты будешь смотреть на мои ладони,цыганка,и видеть во мне рабочего человека,ведь эти ладони когда-то печатали смыслычетырехстопным ямбом.
но сначала кончался хлеб,потом срок годности йогуртов,затем – высококвалифицированные кадры.уходили в небытиеотличницы с первой парты.пацаны типа меняприносили из дома нардыи играли в длинные.играли вдолгую.
мы не учились угадывать требования,но пришлось замечать нюансы.было зашкварно писать в инстанции,и мы писали стансызнакомым из позапрошлого абзацачетырехстопным ямбом.видимо, так было надо.так работает предназначениене в подростковой фантастической литературе,а тут – где я пишуввиду невозможностиболеемолчать и скрываться.