Показал Горелову в субботу вечером — он зашёл ко мне в коммуналку специально, чтобы прочитать до понедельника. Прочитал. Два места поправил — сделал формулировки суше, менее эмоциональными.
— Теперь хорошо, — сказал он. — Неси.
— Ей отдельно покажу. До Нечаева.
— Правильно. Если Ирина примет — Нечаеву придётся принимать. Если Нечаев первый посмотрит — может замять.
— Знаю.
Горелов ушёл. Я сидел один, смотрел на свою аналитическую записку. Десять страниц, напечатанные на казённой машинке в отделе — Маша мне дала напечатать в нерабочее время.
Завтра — воскресенье. К Ирине я не мог прийти в воскресенье просто так, с работой. Это был её единственный выходной. В понедельник с утра — отдам ей в прокуратуре официально.
В воскресенье вечером я остался дома. Починил Нине Васильевне керогаз — она принесла новые фитили, я заменил. Примус заработал, запах керосина ушёл.
— Молодец, — сказала она. — Не ожидала.
— Почему?
— Городские молодые руками не умеют. А ты умеешь.
— Деревенский отец был.
Это было полуправдой. Мой отец — тот, настоящий, в другой жизни, — был инженером, работал с руками хорошо, учил меня. А отец здешнего Воронова — я про него ничего не знал. Но «деревенский отец» звучало правдоподобно, и я уже второй месяц это использовал как объяснение своих неожиданных умений.
Нина Васильевна кивнула. Не стала расспрашивать.
Я поставил чайник. Она села за стол, разложила свою книгу — снова Паустовский, тот же том.
— Почитать? — спросил я.
— Почитай.
Я сел, взял книгу. Она закладкой отметила страницу — я открыл. Рассказ про сбор клюквы — я начал оттуда.
Читал медленно, проговаривая. Мне нравилось читать вслух — не Маше, которой я не успел. Здесь. Нине Васильевне, которая слушала, сложив руки на коленях.
На середине рассказа она сказала:
— Муж у меня читал вслух тоже. По вечерам.
Я поднял голову. Она смотрела в окно, не на меня.
— Следователь, — сказал я. — Вы говорили.
— Говорила. — Пауза. — Пётр. Пётр Сергеевич. Тридцать три года вместе прожили.
Я не закрывал книгу. Держал палец на строке, ждал.
— В шестьдесят втором было дело, — сказала она. — Большое. Он вёл. Против одного человека — тоже большого, тогдашнего секретаря райкома. Дело было не политическое — хозяйственное. Воровство. Петя собрал материалы — прочные, с документами, со свидетелями.
— Закрыли?
— Попросили закрыть. Сначала — вежливо. Потом — не очень. Он не закрыл.
— И?
— Сняли с должности. Отправили на пенсию досрочно, в шестьдесят три. Через два года — инфаркт, умер.
Она перевела взгляд на меня.
— Я знаю, Алёша, ты сейчас тоже во что-то ввязался. Я вижу, что ты ходишь с бумагами. Что ты поздно возвращаешься. Что у тебя лицо как у Пети тогда. Я не спрашиваю, во что. Это не моё дело. Но хочу сказать одно.
— Скажите.
— Пётр не жалел, что не закрыл. Я потом у него спрашивала — за год до смерти, когда он уже болел. Он сказал: «Если бы закрыл — жил бы с этим. Это было бы хуже».
Она помолчала.
— Я тогда не поняла. Сейчас — понимаю. Есть вещи, с которыми жить нельзя. Лучше без них — даже если дороже.
Я смотрел на неё.
— Нина Васильевна.
— Что?
— Спасибо.
— Не за что. Просто — я не могла молчать. Видишь, и не молчу.
Она кивнула на книгу.
— Читай дальше.
Я читал дальше. Голос был чуть неровный — я выравнивал его через пару фраз. Она слушала, не двигаясь. За окном была ночь, и снег опять шёл — тихо, без ветра, как и всю эту неделю.
В понедельник в девять утра я был у Ирины в прокуратуре.
Она сидела за столом — в тёмном платье, волосы собраны, деловое лицо. Когда я вошёл, подняла голову, увидела папку в моей руке.
— По Потапову?
— По Потапову.
Я положил папку на стол. Сел напротив. Она открыла, начала читать.
Я не говорил — смотрел в окно. За окном двор прокуратуры, голые тополя, дворник чистил снег. Ирина читала минут двадцать. Я не торопил.
Прочитала. Положила папку, сняла очки для чтения — у неё были тонкие, для близорукости, она их носила только за столом.
— Это — возобновление дела против Громова? — спросила она.