Она снова помешала суп.
За окном опять шёл снег — после двух дней оттепели похолодало, и шёл снег. Декабрь приближался, уже дышал — через неделю первый день.
Я сидел на кухне с Ниной Васильевной и думал, что моя первая зима здесь теперь будет ленинградская. Большой, пышный, имперский город, который я в той жизни видел пару раз — по службе, в двухтысячных.
Сейчас он был другой. Восемьдесят первый год после революции. Третий год до Олимпиады. Полгода до Афгана — которого они ещё не знают, но я знаю.
Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
— Ещё суп будет готов минут через двадцать, — сказала Нина Васильевна. — Подождёшь?
— Подожду.
— Пока — чай?
— Чай.
Она поставила чайник. Я сидел, смотрел в окно.
Снег шёл.
Глава 4
Три недели до отъезда — это много и мало одновременно.
Я начал считать дни в субботу первого декабря. До поезда — ровно две недели. Странно — в обычной жизни две недели проходят, не оставляя следа. Здесь — каждый день был отдельным, со своими делами, лицами, разговорами.
Понедельник третьего декабря я начал с того, что закрывал то, что мог закрыть. Хулиганов из общежития — оба в итоге пойманы, второй сам пришёл с повинной к участковому, испугавшись ареста родственников в деревне. Дело в прокуратуру. Кражу на Кировой — оформили окончательно, грузчик признался во всех эпизодах. Мелкая жалоба от завода на спирт — передал Горелову, сам не успевал.
Во вторник на планёрке Нечаев официально объявил о моей командировке. Петрухин усмехнулся:
— В Ленинград. Поднимается лейтенант.
— На месяц, — сказал я.
— В Ленинграде остаются и не на месяц.
Это было полуподколка-полузависть. Я не ответил. Горелов посмотрел на Петрухина и сказал:
— Степан, твоё хулиганство в овощебазе ещё не закрыто. Ты бы лучше ходил, а не комментировал.
Петрухин что-то пробурчал. Планёрка пошла дальше.
После планёрки Горелов сказал мне:
— Не обращай внимания. Он завидует. Его в командировку не звали никогда.
— Я не обращаю.
— Хорошо.
В среду пятого декабря я зашёл к Митричу. Не по делу — просто.
Он сидел в каморке, топил печку. Чай у него уже был заварен — я попал на его перерыв.
— Воронов, — сказал он. — Слышал, уезжаешь.
— Слышал быстро.
— А как же. Город маленький.
Я сел. Он налил чай.
— Посоветовать что-нибудь хочешь? — спросил он.
— Скорее — попрощаться на полтора месяца.
— Прощаться — это до могилы. Ты в Ленинград едешь, не помирать.
— Хорошо. Не прощаться. Сказать «до свидания».
— Это другое дело.
Он отпил чай. Помолчал.
— Воронов. Ты в Ленинграде поосторожнее.
— Все говорят.
— Все правильно говорят. Слушай.
— Слушаю.
— Я там был два раза в жизни. В первый раз — после войны, в сорок шестом. Привёз сослуживца — он умирал, я его вёз умирать к матери. Дотащил. Жил ещё неделю, потом умер. Тогда я Ленинград не видел — видел только дорогу, мать его, вокзал и обратно.
— А второй?
— В шестидесятом. Тоже коротко. Меня послали по линии профсоюза, на конференцию. Три дня. Я там увидел кое-что — тебе пригодится.
— Что?
Митрич поставил кружку.
— Ленинградцы — особый народ. Они тебя сначала будут проверять. Не словами — взглядом, отношением. Ходить кругом. Смотреть, как ты ешь, как говоришь, как несёшь себя. Это у них не от снобизма — это от блокады.
— Блокады?
— Да. У них в каждой семье — свой блокадный опыт. Кто-то умер, кто-то выжил, кто-то спасал. Это поколение — они проверяют людей. Кто свой, кто чужой. Кто выдержит, кто сломается. Это в них въелось так глубоко, что они уже сами не замечают.
— А молодые?
— Молодые — наследуют. Через родителей. Через атмосферу города. Это чувствуется.
Я кивнул. Принял.
— Ещё одно. — Митрич закурил. — Ты там будешь работать с местными ментами. Они — другая школа. Жёстче, циничнее. Они в день видят больше, чем ты в нашем городе за месяц. У них всё быстрее, грубее, голее. Не пугайся — это не значит, что они хуже. Просто такая работа.
— Понимаю.
— И — последнее. Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Не все, кто там тебе будет помогать, — будут чисто помогать. Кое-кто — будет вести. По своим целям. Ты молодой, можешь не отличить. Старайся отличать.
Я смотрел на него.
— Митрич.
— Что?
— Вы говорите так, будто знаете, что меня ждёт.
— Я не знаю. Я знаю только тип города и тип работы. Остальное — твоё.
Он погасил папиросу.