— Иди, опоздаешь.
В четверг я пошёл к Хорю.
Принёс две пачки «Беломора» и бутылку портвейна — он, я знал из разговоров, иногда вечерами выпивал, не сильно, по чуть-чуть. Не выпивон, а ритуал.
Хорь посмотрел на бутылку. Потом на меня.
— Что-то случилось?
— Уезжаю на полтора месяца. В Ленинград. С пятнадцатого.
— А.
Он взял бутылку, поставил на полку. Сигареты — в карман.
— Садись.
Я сел на табурет. Ковпак поднял голову, посмотрел, опустил.
— На сколько?
— До конца января, скорее всего.
— Долго.
— Да.
Хорь молчал. Налил себе чай. Мне — тоже, не спрашивая.
— Воронов. Я тебе помогу одной вещью.
— Какой?
— Ленинград — другой мир. У них там блатные — свои, не как у нас. Жёстче, организованнее. Кодексы старые держат, особенно старики. Если попадёшь в ситуацию — нужно знать, к кому.
— И?
— Есть человек. Колун. Старый блатной, пятидесяти семи лет. Сидел много, последний раз — выпустили в семьдесят пятом. Сейчас живёт на Лиговке. Не работает официально, но не тунеядствует — у него есть способы. Авторитет в среде. Если тебе придётся туда соваться — иди к нему.
— Как найти?
— Адреса не знаю. Спроси на Лиговке у кого попало — старики знают. Скажешь — «от Хоря с Краснозаводска». Он поймёт. Мы с ним сидели в шестьдесят восьмом, в Усть-Илимске.
— А я что ему скажу?
— Скажешь — что тебе нужно. Прямо. Колун не любит долгих разговоров. Скажи, что ты опер, что у тебя дело, что не лезешь в их кухню — нужна точечная помощь. Объяснишь конкретно. Он либо поможет, либо откажет. Если откажет — без обиды. Не торгуйся.
— Понял.
— И ещё. — Хорь посмотрел на меня. — Ты ему скажешь обо мне. О том, что я тебя послал. Он — должник. Я в Усть-Илимске ему один раз помог в драке, серьёзно. Он это помнит. Если скажешь от меня — это вес.
Я кивнул. Записал в блокнот: «Колун, Лиговка, от Хоря, Усть-Илимск 68».
— Спасибо.
— Не за что.
Хорь смотрел в окно. Помолчал.
— И ещё, Воронов. — Голос у него стал суше. — Ты там — смотри. У тебя дело пошло большое. Я не лезу, не спрашиваю. Но если ты в Ленинграде ввяжешься во что-то по своей линии — будь осторожен с людьми. Любой, кто тебе помогает, — может быть подставлен. У вас, ментов, это редкость, у нас — норма. Привыкай.
— Привыкаю уже.
— Хорошо.
Он встал, пошёл к печке, подкинул полено. Вернулся.
— Вернёшься — заходи.
— Зайду.
— И «Беломор» приноси. Я к нему привык.
— Принесу.
Я вышел на улицу. Снег сыпал крупный, медленный. На станции гудел тепловоз, вдалеке. Я шёл и думал: Колун. Лиговка. Если в Ленинграде придётся выйти на уголовный мир — это вес. Хорь дал мне нечто, что он сам не имел при выезде в Ленинград — введение.
В пятницу седьмого декабря я зашёл к Вале.
Она ждала — я предупредил. Открыла, в фартуке, с покрасневшими руками — пекла что-то.
— Воронов, заходи. Пироги делаю — с капустой и с яблоками. Тебе с собой положу.
— Не надо, Валя.
— Надо. Я уже договорилась с Ниной Васильевной — она тоже печёт. Она своё, я своё. Тебе — на двоих.
Я улыбнулся. Они уже договорились.
На кухне пахло выпечкой и сладким — печёные яблоки. Тесто на доске.
— Я к Петровне зашла, — сказала Валя, не отрываясь от теста. — Спросила про Фельдмана.
— И?
— Уехал. В сентябре.
— Куда?
— Не знает точно. Кто-то говорил — в Ленинград. Кто-то — что в Москву. Квартиру он не продал, числится в ЖЭКе, но фактически — съехал. Соседи говорят — вещи вывез летом, в августе. Дверь закрыл.
— Семейный? Один?
— Один. Жил один. Холостой, или разведённый — не знаю.
Я записал. Фельдман уехал в августе. Гинзбург перестал писать в июне. Между этими событиями — два месяца.
— Спасибо, Валя.
— Это всё.
— Уже много.
Она посмотрела на меня.
— Воронов.
— Да?
— Ты меня не используй.
Я поднял глаза. Она смотрела серьёзно — без улыбки.
— Я не использую.
— Я знаю. — Она кивнула. — Но скажу всё равно. Я тебе помогаю не потому, что должна. И не потому, что ты приносишь кофе. Я тебе помогаю, потому что вижу — ты делаешь что-то нужное. Если бы я видела, что нет, — я бы тебя в дом не пустила. Кофе или нет.
— Понял.
— И ещё — если что-то будет такое, что мне опасно, — ты мне скажешь. До того, как ввязать. Я не хочу узнавать про опасность задним числом. Понял?
— Понял.
— Тогда хорошо.
Она вернулась к тесту. Я сидел, смотрел, как она работает. Тесто было мягкое — она его раскатывала легко, движениями, отработанными десятилетиями. Барсик спал на стуле — как всегда.