Наумова — лет сорока, худая, с красными от недосыпа глазами. Сидела напротив меня, комкала в руках платок.
— Валька ушёл на работу в пятницу утром, — говорила она. — Как обычно. На завод, в первую смену. С завода не вернулся. Я в субботу пошла к ним — говорят, был, работал, ушёл в три. Больше не видели.
— Он пьёт?
— Пьёт. Но трезвый всегда возвращался. И на работу всегда выходил.
— Денег много брал с собой?
— Получка была в пятницу. Полторы сотни примерно. Он всегда мне отдавал почти всё — оставлял себе рубль-два.
— Родственники в других городах?
— В Куйбышеве — брат. Но они не общаются лет пять. Поссорились из-за чего-то.
— Знакомые, к кому он мог зайти в городе?
Она помолчала.
— Есть одна. Зинка, на Привокзальной. Он туда ходит иногда. Когда… — она не договорила.
— Когда запивает?
— Да.
Я записал адрес. Привокзальная, дом двенадцать, квартира пять.
— Проверю, — сказал я. — Если появится сам — сразу сообщите в отдел.
Она кивнула. Проводила меня до двери.
— Вы думаете, что с ним?
— Скорее всего, у Зинки и сидит. Не первый раз, я понимаю.
— Не первый.
Я вышел.
К Зинке я не пошёл сразу. Решил сначала зайти на товарную станцию — она была в конце улицы, метрах в трёхстах. Раз уж я здесь, можно познакомиться с тамошними. Сторожа, стрелочники — это люди, которые знают район. Когда кто-то пропадает в окрестностях, туда и надо идти.
Пошёл.
Сторожка товарной станции была небольшим кирпичным домиком у самых путей. Дверь прикрыта, но не заперта — внутри было слышно, как кто-то возится.
Я постучал и вошёл.
В сторожке было тепло — печка топилась. Большая собака лежала у печки — кавказская овчарка, кажется, или помесь. Подняла голову, посмотрела на меня, но не залаяла.
За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Невысокий, сухой, жилистый. В ватнике, в валенках. Пил чай из эмалированной кружки. На руках у него — наколки. Старой школы, выцветшие, точечные.
Увидел меня, не встал. Просто смотрел.
— Здравствуйте, — сказал я. — Воронов. Угро.
— Хорьков, — сказал он. Не добавил ни «здравствуйте», ни «чем обязан». Просто назвался.
— Юрий?
— Юрий Аркадьевич. Хорь — это так зовут.
— Можно присесть?
Он кивнул на табурет у стены. Я сел.
Собака не шевелилась. Я посмотрел на неё.
— Не укусит, — сказал Хорь. — Ковпак. Спокойный.
— Ковпак — в честь партизана?
— В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.
Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.
— Я по делу, — сказал я. — Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?
Хорь подумал.
— Видел.
— Когда?
— В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке — сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.
— Куда шёл?
— К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную — к центру.
— Один?
— Один.
— Потом возвращался?
— Нет. — Хорь отпил чай. — Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.
Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.
— Жена сказала — он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?
— Слышал. — Хорь хмыкнул. — Зинка — баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.
— Адрес точный знаете?
— Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином — не перепутаете.
Я кивнул. Встал.
— Спасибо.
— Не за что.
Я пошёл к двери. У двери остановился.
— Хорьков.
— М?
— Вы местный?
— Местный. С рождения.
— Здесь, на станции, давно работаете?
— Три года. С последней отсидки.
Он сказал это просто. Без вызова, без стыда — просто информация. Я кивнул.
— Понятно, — сказал я. — Спасибо ещё раз. Если что — заходите.
— Заходите, — ответил он.
Я вышел.
Зинка открыла не сразу — минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.
— Чего надо?
— Милиция. Воронов. Наумов здесь?
Пауза. Потом:
— Нет.
— Открывайте, пожалуйста. Не для дела — жена беспокоится.
Она подумала. Сняла цепочку.
Наумов сидел на кухне — в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним — стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.
Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, — по форме под пальто. Не испугался — слишком был пьян, чтобы пугаться.