— Я ненадолго. Заглянул проститься.
— Обижусь, если уйдёшь без ужина.
Я остался. Аня поставила на стол пельмени — настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.
— За дорогу, — сказал он.
— За дорогу.
Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.
— Алёша, — сказала Аня. — Ты там осторожно.
— Все говорят.
— Все правильно говорят.
Она вышла из кухни — что-то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.
— Юра.
— М?
— Если со мной что-то случится — посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Что в тетради?
— Записи. Для меня. Мои. Если что — там.
— Понял.
— И — Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.
— Подержу.
— И Нину Васильевну — навести разок-другой за это время. Просто так. Она будет рада.
— Алёша, — сказал Горелов. — Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.
Я подумал.
— Я уверен, что вернусь. Просто — на всякий случай.
— На всякий случай — ладно. Договорились.
Мы ещё посидели. Допили чай. Я встал.
— Юра, спасибо. За всё.
— Иди уже. — Он улыбнулся. — Послезавтра уже будешь в Ленинграде завтракать.
Я обнял его — коротко, по-мужски, неловко. Он похлопал меня по спине. Аня вышла из коридора, обняла тоже, тихо сказала:
— Возвращайся.
— Вернусь.
В субботу пятнадцатого декабря я проснулся в пять.
Поезд в шесть. Я собрал чемодан с вечера — оставались мелочи. Пироги Нины Васильевны и Вали — в отдельной сумке, в платках. Носки, шапка, перчатки, шарф. Бельё, бритва, зубная паста. Книгу — взял ту самую, которую Нина дала мне летом, Чехова. Перечитать.
В коридоре включил свет — тихо, чтобы не разбудить Геннадия. Зашёл на кухню — она уже горела.
Нина Васильевна сидела за столом. В халате, с чашкой чая. Не спала. Ждала меня.
— Не ложились?
— Спала. Встала к тебе.
Я сел. Она налила чай. Хлеб с маслом и вареньем — стояло на столе.
— Не хочу есть.
— Поешь. Дорога долгая.
Я поел. Молча. Она тоже.
— Алёша.
— Да?
— Я не буду провожать на вокзале.
— Я и не звал.
— Знаю. Но всё равно скажу. Я не люблю вокзалы. Особенно зимой.
— Понимаю.
Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой иконкой — Николая Чудотворца, на дереве, потёртая, тёмная.
— Возьми.
— Нина Васильевна, я…
— Не споришь. Возьми. Это не моё — это Петину. Он с ней войну прошёл. Я её хранила. Тебе — на дорогу.
Я взял. Маленькая, тёплая на ощупь.
— Назад принесёшь, когда вернёшься.
— Принесу.
Она кивнула. Села.
— Иди.
— Сейчас.
— Иди, иди. Тебе ещё пешком до вокзала. И — холодно.
Я встал. Подошёл к ней. Стоял секунду — не знал, как. Потом наклонился, поцеловал её в седые волосы — над виском.
Она не двинулась. Только закрыла глаза.
— До января, — сказал я.
— До января, Алёша. Береги себя.
Я взял чемодан, сумку с пирогами. Вышел.
На улице было темно. Шесть минус. Снег лежал — выпал на той неделе, теперь утоптан.
Я шёл к вокзалу пешком — двадцать минут. Нёс чемодан в правой, сумку в левой. На улицах было пусто — суббота, раннее утро. Только дворники где-то скребли.
Дошёл до вокзала. Тёплый зал ожидания, пара пассажиров на скамейках. Я сел, ждал.
Горелов появился без четверти шесть. В форме — он тоже сегодня дежурил.
— Не опоздал?
— В самый раз.
Мы сидели. Молчали.
— Юр, — сказал я.
— Что?
— Спасибо.
— Хватит. Уже благодарил вчера.
— Ещё раз.
— Иди в свой Ленинград.
Объявили посадку. Поезд номер шесть, Краснозаводск — Ленинград, через Москву. Платформа третья.
Мы вышли на платформу. Поезд стоял — длинный, заснеженный, тёплый. Я нашёл свой вагон, шестой. Проводница — пожилая, в форме — посмотрела документы.
— Пройдёте.
Я зашёл в тамбур. Поставил чемодан.
— Юра.
— Что?
— Нет. Ничего.
— Иди.
Он стоял на платформе. Я стоял в тамбуре. Мы смотрели друг на друга секунду. Потом проводница махнула — поднимайся внутрь, дверь закрываю.
Я зашёл. Дверь закрылась.
В вагоне было тепло, пахло углём от титана и чьей-то едой. Я нашёл своё купе — четвёртое, нижняя полка. В купе сидели уже двое — пожилой мужчина в очках, с книгой, и молодая женщина с ребёнком лет четырёх. Я кивнул, занял своё место.
Поезд тронулся. Качнулся — раз, ещё раз, потом плавно пошёл.
Я смотрел в окно. Проплывала платформа — Горелов всё ещё стоял, поднял руку. Я поднял в ответ. Потом он остался позади.