— Хорошо.
— Сегодня — читай ещё. Потом отчёты, протоколы опросов. У нас тут всё. Сядь в кабинете напротив, там стол свободен. Читай до пяти.
— Принял.
Я встал. У двери остановился.
— Товарищ майор.
— Что?
— Этот ваш сторож. Если расколется — кого назовёт? Какого уровня человека?
Савицкий посмотрел на меня. Тонко улыбнулся.
— Хороший вопрос. Я думаю — назовёт мелкую сошку. Курьера. Того, кто приходит за иконой. Мы это знаем заранее. Курьер выведет нас на следующее звено. Не сразу — пошагово.
— Если хватит терпения.
— Хватит. Это работа долгая. Полгода уже копаем.
Я кивнул, вышел.
Кабинет напротив был пустой. Стол, стул, лампа. Я сел и читал до пяти. Прочитал все семь эпизодов в подробностях — допросы, осмотры, экспертизы.
К концу дня у меня сложилось устойчивое впечатление: Савицкий толковый. Дело ведёт правильно, не торопится. Не из тех, кто рубит сразу. Школа другая, как сказал Митрич, — но школа есть.
В пять я зашёл к нему в кабинет.
— Прочитал.
— Завтра в восемь утра — у входа. Поедем в музей. На моей машине.
— Принял.
— И ещё, Воронов.
— Да?
— Ты ведь не только за этим в Ленинград приехал.
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — тем же оценивающим взглядом, что утром.
— В каком смысле?
— В том. Я в милиции двадцать лет. Запросы из других регионов вижу часто. Запрос на тебя был — формальный, по параметрам. Но запросы такие обычно идут на местных, проверенных. На молодого опера из Краснозаводска — крайне нетипично. Значит, кто-то тебя сюда толкнул. Или — ты сам сюда хотел.
Я молчал.
— Я не лезу в твои дела, — продолжил Савицкий. — У меня своих хватает. Но прошу — если будешь ходить по своей линии, не подставляй меня. Я отвечаю за тебя, пока ты в моём ведении. Если ты влипнешь — это моя голова тоже.
Я подумал. Сказал:
— Я буду ходить по своей линии. Но я не сделаю ничего, что подставило бы вас. Это — обещаю.
— Хорошо.
— И — товарищ майор.
— Что?
— Спасибо за прямоту.
Он усмехнулся — в первый раз за день.
— Прямота — единственное, что у меня есть. Кроме желчи. Иди.
Я вышел.
Вторник — выезд в музей истории религии и атеизма. Я прежде в Казанском соборе бывал — в две тысячи восьмом, как турист. Сейчас собор был музеем атеизма — название говорило само за себя. Внутри храм был перестроен под выставочные залы: стенды про инквизицию, про обскурантизм, про мракобесие религии. Иконы — в качестве экспонатов, демонстрирующих «эксплуатацию народного сознания».
Странно было это видеть. Но — семьдесят девятый год. Так и должно быть.
Сторож — мужичок лет пятидесяти, в форменной куртке, лицо опухшее от выпивки. Сидел в подсобке, нервничал, увидев нас. Савицкий вёл допрос быстро, жёстко. Я — записывал, наблюдал.
Сторож сначала отрицал всё. Потом — на мелкие нестыковки в показаниях — стал плыть. Через час признался: да, в ночь третьего июля он спал на дежурстве. Да, мог не услышать, как кто-то прошёл. Но — никого не видел, никого не впускал, икону не брал.
— Кто-то прошёл — это точно? — спросил Савицкий.
— Утром нашёл фантик от конфеты у входа в запасник. Я конфет не ем. Кто-то был.
— Когда нашёл?
— Утром четвёртого.
— Почему не сообщил?
— Думал — уборщица. Подмёл, выбросил.
Савицкий кивнул мне.
— Воронов, что думаешь?
Я подумал.
— Сторож не врёт, что спал и ничего не видел. Но он чего-то не договаривает. Дайте мне минуту с ним — наедине.
Савицкий посмотрел на меня. Кивнул.
— Десять минут.
Он вышел. Я сел напротив сторожа. Тот смотрел на стол, на свои руки.
— Вас как зовут?
— Иван Семёнович.
— Иван Семёнович. Вам пятьдесят?
— Пятьдесят два.
— Семья есть?
— Жена. Сын взрослый, в армии служит.
— Запасник кто открывает обычно?
— Хранительница. Мария Львовна. У неё ключ.
— И у вас?
— У меня — дубликат. На всякий случай. Если хранительницы нет, а нужно.
— Часто пользуетесь?
— Никогда. Не было повода.
— А третьего июля — пользовались?
Он молчал. Долго молчал. Я ждал.
— Один раз, — сказал он наконец. — Пришёл человек. Сказал — я от Марии Львовны. Нужно проверить состояние одной иконы, срочно, перед выставкой. Я открыл. Он зашёл. Минуту был внутри. Вышел, ушёл.
— Описание.
— Высокий. Лет сорок пять. В светлом плаще. Шляпа. Очки. Лица не помню — было ночью, плохо видно.