К Савицкому я зашёл в десять — он не любил утренних совещаний раньше этого часа, я заметил. Он сидел за столом, перебирал бумаги.
— Воронов. Садись.
Я сел.
— Думал про твою идею вчера, — сказал он. — Про посредника, который ходит по списку. Я согласен — это так. Но нам нужно понять — где он его берёт, этот список. Кто заказывает.
— Думал об этом.
— И?
— Заказчик — не местный. Скорее, Москва. Или — заграница, через Москву. Иконы и автографы — это товар, который имеет смысл только для коллекционера или для перепродажи. На местный рынок Ленинграда такое не уходит.
— Согласен. — Савицкий кивнул. — Тогда вопрос — как наш посредник выходит на этот заказ? Через кого? Должны быть какие-то связи. Не курьер высокий в плаще — он мелкая сошка. А организатор — у него круг, в котором он живёт, и через этот круг он получает заказы.
— Какой круг?
— Вот это и думаю. Музейный? Возможно. Научный? Возможно. Богемный — тоже возможно.
Он помолчал. Потом сказал:
— Есть один человек. Я хотел тебя с ним свести — раньше или позже. Сегодня — пожалуй, время.
— Кто?
— Боба. Старик-букинист. Работает в Лавке писателей на Невском. Знает всех в книжной среде Ленинграда — и не только в книжной. Если в нашем деле замешан кто-то из интеллигентского круга — Боба либо знает его, либо знает, через кого можно узнать.
— И он будет говорить?
Савицкий усмехнулся.
— С тобой — будет.
— Со мной?
— Я давно его знаю. Он не любит ментуру в общем виде. Но если ему интересен человек — поговорит. Ты — ему будешь интересен. Опер из Краснозаводска, без столичных привычек, с чем-то своим в глазах. Боба такое чует.
Я молчал. Он смотрел на меня.
— Сходим вместе. Сейчас.
— Сейчас?
— Зачем тянуть.
Он встал, накинул плащ. Я надел своё пальто. Мы пошли.
Лавка писателей — на Невском, двадцать с чем-то. Я её видел два дня назад мельком, проходя мимо. Витрина с книгами, вход через арку.
Внутри — старая, тихая. Длинные полки с книгами, скрипящий пол, запах бумаги и пыли. Пожилые посетители ходили медленно, рассматривая корешки. За прилавком — несколько продавцов. Савицкий нашёл взглядом нужного.
В углу, за отдельным столом, у бокового стеллажа, сидел маленький человек в пиджаке с заплатами. Очки толстые, голова небольшая, седая. Перед ним на столе — раскрытая книга, чашка с чаем, лупа.
Савицкий подошёл. Старик поднял голову.
— Виктор Григорьевич. Какими судьбами?
— Здравствуй, Боба. Пришёл познакомить тебя с одним молодым человеком.
Боба перевёл взгляд на меня. Долго смотрел — секунды три, не отводя глаз. Глаза у него были яркие, голубые, неожиданные на старческом лице.
— Из провинции, — сказал он. — Первый раз в Ленинграде?
— Первый.
— Значит, всё для вас ново.
— Многое.
Он кивнул. Снова посмотрел на Савицкого.
— И зачем привёл?
— Воронов из Краснозаводска. В командировке у меня. Опер по нестандартным делам. Думаю, у него к тебе вопросы появятся — по нашей теме.
Боба смотрел поочерёдно на нас. Потом — снова на меня. Долгий взгляд.
— Хорошо. Я с ним поговорю. Но не сейчас — сейчас работа, посетители, лавку держу один. Приходите после пяти, я закрою.
Савицкий кивнул.
— Приду один?
— Один. — Боба смотрел на меня. — Виктор Григорьевич, прости. Это не про тебя — про то, как у нас работает. С молодым говорю молодому. Ты, если будет нужно, — после.
Савицкий усмехнулся. Не обиделся.
— Понимаю. Ладно. Воронов, в пять — здесь. Я вернусь в Управление, потом расскажешь.
— Хорошо.
Савицкий вышел. Я стоял ещё секунду.
— До пяти, — сказал Боба.
— До пяти.
Я тоже вышел.
Дождь к обеду усилился. Я зашёл в столовую недалеко от Лавки — простую, рабочую, с очередью у раздачи. Взял суп, рагу, компот. Сел, ел медленно. Думал.
Боба знал про меня заранее. Это было ясно по его взгляду — он не удивился, увидев молодого человека из провинции. Он ждал. Возможно, давно — с того момента, как Зимин дал ему сигнал.
Зимин. Я думал о нём всё чаще в последние дни. В Ленинграде он становился ближе — не физически, а ощущением. Как будто город был его территорией, и здесь его присутствие чувствовалось плотнее. В Краснозаводске я его видел один раз вживую — тогда, на приёме в субботник летом. И ещё раз — в финальной сцене с конвертом, когда вырезка пришла. Здесь я его не видел никого, но он был.
К двум я вернулся в Управление, продолжил рутину — оформление протокола по сторожу, заполнение бумаг по делу. Время до пяти тянулось медленно.
В пять ровно я был у Лавки.