— Наумов.
— Я.
— Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.
Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.
— Я его не держу, — сказала она. — Пришёл сам, пил сам. Хочет — пусть идёт.
— Идёте? — спросил я.
Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.
— Пойду.
— Одевайтесь.
Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку — медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги — я видел в кармане пиджака на стуле — он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.
Мы вышли.
На улице он остановился, глотнул воздуха.
— Холодно.
— Холодно. Пошли.
Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком — он не был готов идти быстро. Я не торопил.
На середине пути он сказал:
— Не рассказывайте ей про Зинку.
— Она знает.
— Знает?
— Сама адрес дала.
Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.
— Я завязываю, — сказал он через минуту. — В понедельник. Завтра. То есть сегодня.
Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других — не раз.
Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.
Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.
— Спасибо, — сказала она мне. Не ему.
Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.
— Воронов, — окликнула она.
— Да?
— Вы хороший человек.
Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.
В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт — коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.
Горелов посмотрел.
— Быстро ты.
— Повезло.
— Не повезло. Работаешь.
После обеда поехали с ним на Кировую — тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.
К пяти вернулись в отдел.
Ирина пришла в пять тридцать.
Я сидел один в кабинете — Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где-то пропал. Дежурный крикнул снизу:
— Воронов, к тебе!
Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах — пошёл опять, я не заметил.
— Привет, — сказала она. — Можно на минуту?
— Сейчас.
Я спустился. Мы вышли на улицу — в отделе говорить неудобно, все слышат.
— Мимо шла, — сказала она. — Зашла на минуту.
Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.
— Что-то случилось?
— Нет. — Она посмотрела на меня. — Хотела сказать тебе одну вещь.
— Слушаю.
Она помолчала, собираясь.
— Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.
— Поедешь?
— Нет. Я сказала — нет. Ещё вчера.
— Почему?
Она чуть улыбнулась — редко у неё это было.
— Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала — не хочу. Он не поверил.
— А мне?
— Тебе скажу честно. — Пауза. — Не хочу прерывать то, что здесь. Пока — не хочу.
Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.
— Понял, — сказал я.
— И всё?
— И всё. — Помолчал. — Я рад, что не поедешь.
Она кивнула. Не улыбнулась — но что-то в лице было.
— Пойду, — сказала она. — Просто хотела сказать.
— Провожу до угла?
— Проводи.
Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.
— Ну, — сказала она.
— Ну.
Мы стояли. Мимо проехал троллейбус — окна жёлтые, полный.
— До завтра, — сказала Ирина.
— До завтра.
Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.
Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы — ничего бы не изменилось. А пришла — значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.
Это было важно.
Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли — запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне — сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.
— Алёша, — сказала Нина Васильевна, — садись. Скоро готово.
Я сел. Геннадий кивнул мне — просто, как сосед соседу.
— Чего нового в газете? — спросил я.
— Да ничего. — Геннадий перевернул страницу. — Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.
— Как всегда.
— Как всегда.
Мы помолчали.
— Сын у меня, — сказал Геннадий, не глядя от газеты. — Пашка. Школу заканчивает в этом году.
— Куда после?