— Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится — лицо живое.
Я смотрел. Лицо действительно было живое — глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века — двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.
— Кто она?
— Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого-то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.
Она закрыла ящик. Пошли дальше.
В следующем зале — большие холсты, прислонённые к стене.
— Здесь — то, что снято для реставрации. Видишь — повреждения. — Она показала на один холст. — Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.
— Год?
— Минимум. Хорошая реставрация — медленная.
Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд — и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам — осторожно, точно, с уважением.
В одном из залов я остановился.
— Елена.
— Что?
— Мне в Ленинграде рассказали — про кражи из музеев. Серия. За полгода — семь эпизодов. Всё — из запасников. Без следов взлома.
Она посмотрела на меня. Долго смотрела.
— Знаю, — сказала она.
— Знаете?
— У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях — да. Слухи ходили. И — официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.
— А у вас не было — потому что нет проникновений?
— Возможно. Или — потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.
— Что было в семьдесят четвёртом?
— Не знаю подробно. Какая-то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но — после этого охрану усилили.
Я кивнул.
— Знаешь, — сказала она вдруг. — У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала — он был на другом отделе. Но фамилию помню — Алексеев Павел Иванович. Учёный, серьёзный, специалист по русской иконе восемнадцатого века. После увольнения — куда-то делся. Не слышала о нём с тех пор.
Я записывал в памяти.
«Алексеев Павел Иванович. Учёный, специалист по иконам. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом. Куда делся — неизвестно».
— Спасибо, Елена. Это может оказаться важным.
— Знаю. Поэтому и сказала.
Мы шли дальше. Она показала ещё несколько залов. Потом — кабинет реставраторов, мастерская с подрамниками и красками, лаборатория химического анализа. Я смотрел — и думал, что в моей прежней жизни никогда такого не видел. Эрмитаж для меня всегда был — длинная очередь у входа, толпы туристов, выставочные залы по часовому маршруту.
К двум мы вышли через служебный вход на Дворцовую.
— Спасибо, — сказал я. — Это было — очень.
— Не за что. Я редко вожу. Только тех, кому интересно.
— Мне интересно.
— Видела.
Она протянула руку. Я пожал.
— Алексей. Ещё придёшь?
— Если будет время — приду.
— Приходи. И — Нине передай, что я о ней думаю. Не «привет» — а вот так.
— Передам.
Она пошла к Дворцовой площади — в сторону остановки. Я постоял у Невы, посмотрел на тёмную воду, на Заячий остров с Петропавловкой, на серое небо.
«Алексеев Павел Иванович. Семьдесят четвёртый. Уволен из Эрмитажа».
Случайное ли совпадение, что Боба дал гипотезу о посреднике, а Елена — имя бывшего эрмитажного сотрудника, уволенного за пропажу? Возможно — да. Совпадений в жизни много. Но — стоит проверить. Через Бобу — в среду. Спросить, знает ли он Алексеева. Или — через Управление, если запрос пройдёт без шума.
В голове параллельно шла другая мысль — о Маше. В моей жизни я обещал ей — «пойдём в Эрмитаж, когда поедем в Ленинград». Она была маленькая, не понимала. Я не успел.
Сейчас — был в Эрмитаже. С чужой женщиной, по чужому делу. Маши не было. Маши не будет.
Я постоял ещё. Потом пошёл — медленно, через Дворцовый мост, по той стороне Невы. К гостинице — далеко, но я не торопился.
В гостиницу вернулся к шести. Зорин уже был — приехал от друзей с раскрасневшимся лицом, видно было, что выпил.
— Алексей! Где гулял?
— В Эрмитаже.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Молодец. Я в Эрмитаже был один раз, в шестьдесят втором. Прошёл по экспозиции за два часа. Запомнил скифов и Рембрандта. Остального не помню.
— У нас был один Эрмитаж, у тебя — другой.
— Похоже.
Я сел на кровать. Зорин читал газету. Я думал: завтра — понедельник. С утра — в Управление. С Савицким — продолжаем по делу. И — параллельно — буду думать про Алексеева, про круг, про среду.