Среда — двадцать шестое декабря — Боба. Тогда узнаю продолжение.
До среды — три дня обычной работы.
Я лёг. Зорин ещё долго не спал — переворачивал страницы газеты. Потом погасил лампу.
В номере стало темно. В окне — серое небо Ленинграда, фонари вдоль улицы.
Я закрыл глаза. Думал о Нине Васильевне — она там, в Краснозаводске, читает Паустовского. Об Ирине — она в прокуратуре, работает. О Горелове — у него Аня и дети. О Хоре — на товарной станции, с Ковпаком. О Митриче — у печки.
Все они там, далеко. Я здесь, в Ленинграде. Но я с ними — связан.
Я уснул.
Глава 7
В понедельник утром в коридоре гостиницы дежурная окликнула меня:
— Воронов! На триста двенадцатый — записка.
Я подошёл. Конверт без штемпеля — значит, не по почте. Кто-то принёс лично.
— Кто оставил?
— Старичок, утром, около восьми. Маленький, в очках. Не назвался, сказал «передайте Воронову».
— Спасибо.
Я не вскрыл при ней. Поднялся в номер. Зорин ушёл к завтраку, я остался один.
Открыл. Внутри — листок, четвертушка тетрадного. Старческий почерк, мелкий, аккуратный.
«Ал. М. Фельдман Иосиф Александрович. ЛГУ, кафедра физики твёрдого тела, доцент. Дом: В. О., 4-я линия, дом 41, кв. 12. Дома по вечерам после семи. По выходным — у себя. А. Л.»
Я прочитал дважды. Спрятал в блокнот, в задний кармашек.
Боба работал быстро. Я думал — сообщит в среду, на следующей встрече. А он — за выходные узнал и в понедельник уже принёс записку. Не передал через посредника, не оставил в Лавке — пришёл сам, в гостиницу, в восемь утра. Это что-то значило.
Возможно, у него была своя цепочка к Фельдману, которую он хотел проверить. Возможно — он спешил, потому что чувствовал, что время поджимает. Я не знал. Боба объяснит — в среду.
А пока — Фельдман. Васильевский остров, Четвёртая линия. Сегодня вечером.
В Управлении я был в десять.
Савицкий сидел за столом, читал какие-то бумаги. Поднял голову.
— Воронов. Доброе утро.
— Доброе.
— Сегодня — Литературный музей. Опросы продолжаем. До пяти. Свободен?
Я подумал. Сегодня вечером я хотел к Фельдману. До семи у меня будет час — пройти от Управления до Васильевского, переодеться в гостинице, доехать.
— Свободен.
— Тогда поехали.
Мы взяли его «Москвич», поехали. По дороге Савицкий молчал — он за рулём не разговаривал, любил тишину. Я смотрел в окно. Невский был мокрый — дождь сменился небольшим снегом, потом снова дождём, и теперь — мокрая каша на тротуарах. Декабрь в Ленинграде.
В музее мы работали до четырёх. Опросы научных сотрудников — кто видел кого, кто был на дежурстве, кто имел доступ к фондам, в которых пропало письмо Жуковского. Ничего нового. Все говорили одно и то же — «в фонды доступ ограниченный, ключ у такого-то и у такого-то, сторож ночью сидит у входа, никаких посторонних не было».
К четырём я понял, что устал. Не от работы — от рутины. После разговора с Бобой в пятницу мне казалось, что весь этот музейный поверхностный осмотр — впустую. Настоящее идёт под, а мы скребём по верху.
Савицкий заметил.
— Ты сегодня — не здесь.
— Я в Литературном музее. Я здесь.
— Ты знаешь, о чём я.
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — спокойно, без укора.
— У меня — есть личное, по которому я работаю параллельно. Об этом я говорил вам в первый день, помните.
— Помню.
— Сегодня вечером — встреча. По личному.
— Ясно.
Пауза.
— Воронов.
— Да?
— Я не спрашиваю, что и с кем. Это твоё. Но — если будут результаты, которые могут касаться нашего дела, скажи мне. Если совсем не касаются — храни сам.
— Принял.
— И — иди сейчас. До пяти можешь не сидеть. Я доделаю один.
Я кивнул.
— Спасибо.
Я взял пальто, вышел.
В гостинице переоделся — снял служебную рубашку, надел свитер. Свежие носки — те самые, шерстяные, от Нины Васильевны. Теплее.
Проверил адрес ещё раз. Васильевский остров, Четвёртая линия, дом сорок один. Я по карте посмотрел утром — это в средней части острова, недалеко от станции метро «Василеостровская». От гостиницы — метро до «Гостиного двора», пересадка на «Маяковской», потом до «Василеостровской».
Вышел в шесть. На улице было темно, холодно — за день температура упала, лужи подмёрзли, скользко. Я шёл осторожно, держался ближе к домам.
В метро было тепло, людно — конец рабочего дня, час пик. Я ехал стоя, держался за поручень. Ленинградское метро — мрамор, бронза, чистота. Не как в моей жизни в две тысячи пятнадцатом — там уже все станции были обшарпанные, реклама на каждой колонне. Здесь — ещё новое, ещё парадное.