— А кто ещё?
Он покачал головой.
— Не знаю. И — даже если бы знал, не сказал бы вам. Это уже другое.
— Почему?
— Потому что я с ними жил пять лет. Я к ним приехал. Они меня приняли. Они мне дают работу и среду. Я не сдаю их вам, как того бы хотелось. Я говорю про Гинзбурга — потому что он в широком кругу, его имя не секрет. Но дальше — вы сами.
Я кивнул.
— Принимаю.
— Воронов. — Он наклонился вперёд. — Если этот ваш канал — правда, и вы будете его раскрывать — будьте очень осторожны. В нашем круге есть люди с большими связями. Не только в Ленинграде. В Москве — тоже. Они умеют убирать препятствия.
— Мне это уже говорили.
— Тогда вы знаете.
— Знаю.
Мы сидели до десяти. Фельдман рассказал ещё — про круг в общих чертах, как организован, через какие квартиры собираются, кто куда идёт. Я не перебивал. Записывал в памяти — не на бумаге, как с Бобой.
К десяти он сказал:
— Я устал. И — вам пора.
— Иосиф.
— Что?
— Я не вернусь к вам с обыском. Я не сдам вас Савицкому. Это — обещаю.
— Я знаю.
— Откуда знаете?
— Потому что вы пришли один и ушли бы один. Если бы хотели сдать — пришли бы с группой. У вас другая работа.
Я кивнул.
— Прощайте.
— До свидания. — Он усмехнулся. — Возможно, ещё встретимся.
— Возможно.
Я надел пальто. У двери остановился.
— Иосиф.
— Да?
— Если что-то узнаете про Потапова — про то, что он нашёл в документах, что-нибудь конкретное, — скажите Бобе. Он мне передаст.
— Бобе?
— Аркадию Леонидовичу. Из Лавки писателей.
Фельдман посмотрел на меня.
— Я его знаю.
— Знаю, что вы его знаете.
Он медленно кивнул.
— Хорошо. Если узнаю — скажу.
— Спасибо.
Я вышел.
На улице было холодно — за вечер ещё подморозило. Я шёл к метро по тёмной Четвёртой линии. Дома спали — окна гасли одно за другим, к одиннадцати ленинградцы уходили спать.
Я думал о Фельдмане. Он сказал больше, чем я ожидал. Не из-за угрозы — добровольно. Потому что хотел отделить себя от этого канала с иконами. Он переводчик, не вор. Он самиздатчик, не предатель культуры. Он провёл черту между собой и Гинзбургом — и на эту черту ставил всё, что мог сказать.
Но он не назвал ни одного имени из внутреннего круга. Кроме Гинзбурга, которого я уже знал.
Это значило — внутренний круг крепкий. Его не пробить через Фельдмана. Нужен другой ход.
В метро я ехал стоя, держался за поручень. Думал. Завтра — снова Савицкий. Среда — Боба. Что ему сказать про Фельдмана?
Скажу — что встретился. Что знаю про круг общую структуру. Что Фельдман подтвердил гипотезу о канале. Имени Алексеева пока не упомяну — Боба сам сообщит, что подтвердил. Это его ход.
К полуночи я был в гостинице.
Утром во вторник — снова с Савицким. Музей-квартира Блока, улица Декабристов. Опросы. Сторож, хранитель экспозиции, научные сотрудники.
Тут — другая история, чем в музее атеизма. Сторож спал в ту ночь, когда пропало письмо, но это — обычное дело. Хранитель проверял фонды — ничего не пропало. Письмо обнаружили только через две недели — научный сотрудник готовил выставку, открыл папку, листа не оказалось.
Меня поразило — как тонко работали. Не унесли всю папку. Не унесли ценнейшее. Взяли — конкретно один лист, обрывок переписки Блока с одной из его адресанток. Не самой известной. Но — настоящий автограф, специалист определит.
Это говорило о двух вещах. Первое — у вора был доступ к фондам, он знал, где что лежит, мог ориентироваться. Второе — у него был заказ. «Достать письмо такой-то к Блоку, осенний период такого-то года». Точечный заказ — точечная работа.
В музее я сидел в углу и думал — кто же мог дать такой заказ? Это должен быть человек, который знает фонды Блоковского музея в подробностях. Специалист. Литературовед. Возможно, бывший сотрудник.
Алексеев был эрмитажный, не литературный. Но — может быть, есть и ещё посредники, по другим направлениям.
Савицкий заметил, что я задумался. Ничего не сказал.
К пяти мы закончили. Поехали в Управление — оформить протоколы.
В Управлении я работал до семи. Савицкий остался дольше — у него были свои бумаги. Я попрощался, поехал в гостиницу.
Зорин уже был — пришёл с работы, читал газету. Поздоровался, я ответил.
— Алексей, — сказал он. — Слышал по радио — войска в Афганистан вошли. Ну, ввели. Да? Не слышал?
Я посмотрел на него. Сегодня — двадцать пятое декабря. По плану в моей памяти — ввод войск был ночью с двадцать пятого на двадцать шестое. Значит — Зорин услышал по новостям.
— Не слышал, — сказал я. — В Управлении сидел.