— Дворцовая столица в Кабуле. Какая-то операция. Спецназ.
— Значит, было.
— Войска идут на помощь афганскому правительству. Так передали.
Я кивнул. Сел на свою кровать. Молчал.
«На помощь афганскому правительству». Я знал — это будет десять лет войны. Я знал — пятнадцать тысяч погибших советских солдат и офицеров. Я знал — поломанные жизни, инвалиды, посттравматика, которая будет тянуться до тридцатых годов. Я знал — закат Советского Союза начинается именно сейчас, с этого декабря.
Я знал. Я не мог сказать.
Зорин читал дальше газету — спокойно, привычно. Для него это было — обычное сообщение. Помощь братскому народу. Ничего страшного.
Я лёг. Не раздеваясь — просто лёг. Смотрел в потолок.
— Вы как-то сразу замолчали, — сказал Зорин.
— Устал.
— Понятно.
Он погасил свою лампу. Стало тихо.
Я закрыл глаза. Спать не хотелось. В голове крутилось: Афганистан, Фельдман, Гинзбург, Потапов, Маша, Ирина, Краснозаводск.
Слишком много всего.
В среду утром в Управлении Савицкий зашёл ко мне в кабинет — я сидел один, оформлял протоколы.
Он сел напротив. Не за свой стол, в переговорной. Молчал минуту.
— Воронов.
— Да?
— Слышал?
— Слышал.
— Брат у меня в десантуре.
Я посмотрел на него. Он смотрел в стол.
— Молодой?
— Двадцать. Только что присягу принял. Сейчас — где-то в Туркестане, на учениях, как нам сказали в семье. Через мать узнал. Она звонила вчера ночью.
Я молчал.
— Туда пошлют? — спросил он.
— Не знаю.
— Я думаю — пошлют. Десантуру всегда первыми.
— Возможно.
— Воронов, — он поднял глаза. — У тебя есть младшие братья?
— Нет. — Я подумал. Алексей Воронов — у которого я в теле — был один в семье. Я это узнал из его документов. — Я один.
— Тебе легче.
— Не знаю, легче ли. Но — да, у меня нет такого страха.
Он кивнул. Закурил.
— Я никогда не думал, что мы — куда-то пошлём войска. Серьёзно. После Чехословакии — думал, всё. Больше не будет. Чтобы не повторять Венгрию, Прагу.
— Думали так.
— А тут — Афганистан. — Он потёр лицо. — Что они там, к чёрту, делают, эти наши генералы? Кому это надо?
Я молчал. Что я мог сказать? Что им это надо как имитация силы, что это закроется бесславно через десять лет, что страна не выживет в этой войне — последней в советской эпохе?
Не мог.
— Не знаю, — сказал я. — Думаю, что это не на пользу.
— Не на пользу — точно. Но они сделали.
Мы сидели.
— Воронов.
— Да?
— Если будет совсем плохо — если брата пошлют и что-нибудь случится — я возьму отпуск. По семейным. Тебе придётся работать без меня. Будь готов.
— Буду готов.
— Хорошо.
Он встал, ушёл к своему столу. Сел, уткнулся в бумаги.
Я сидел, смотрел на него через дверь. Он работал — но я видел, что не сосредоточен. Просто ходил рукой по бумаге.
Я подумал — это и есть. Это и есть начало того, что я знаю как Афганскую войну. Не сводки, не цифры — конкретный человек, у которого брат в десантуре. И — таких людей сейчас по всей стране тысячи, миллионы. Все будут жить эти десять лет, ждать писем, телеграмм, и — иногда — гробов.
Я не мог сказать им. Я смотрел в их глаза и молчал.
В шесть я был у Бобы.
Лавка ещё работала — двое посетителей перебирали книги в углу. Боба сидел за своим столом, читал. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я прошёл туда, ждал.
Через десять минут он закрыл лавку, пришёл. Сел напротив.
— Чай?
— Чай.
Он включил самовар. Молчал, пока тот закипал. Потом разлил.
— Алексей.
— Да?
— У меня для вас два сообщения. Первое — про человека из Эрмитажа, который вы упомянули в нашем разговоре. Алексеев Павел Иванович.
— Что?
— Я навёл справки. Через общего знакомого. Алексеев — да, тот самый. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом по статье — кража из фондов, замяли через знакомых, дело не возбуждали, но — на работе уволили. С тех пор — формально безработный, фактически — занимается частным посредничеством. Перепродажа антиквариата, оценки, экспертиза.
— Где живёт?
— Лиговка, в коммуналке. Один — жена ушла в семьдесят шестом. Не пьёт, скромный, тихий. Внешне — никто не подумает.
— У него связи?
— Большие. Он — интеллигент, специалист, у него сохранились знакомства с тех времён. Со многими сотрудниками всех музеев Ленинграда. Многих он лично знает по работе. Это — идеальный посредник. Он ходит, разговаривает, узнаёт, что есть, что можно достать. Передаёт заказы исполнителям — мелким сошкам в музеях.