Я выключил.
Сел у окна. Смотрел на улицу. В Ленинграде темнело рано — к четырём уже сумрак, к пяти — ночь. На улицах людей было больше обычного — все спешили домой, к столам.
Мне идти было некуда.
В семь я зажёг настольную лампу. В восемь спустился в столовую гостиницы — поужинал последним советским ужином уходящего года: салат «Оливье» в маленькой тарелке, котлета с пюре, кисель. В столовой было шумно — командировочные, как и я, не уехавшие. Сидели парами, по три, разговаривали. Я ел молча, в углу.
Вернулся в номер. Включил телевизор — «Юность», старый, ламповый, с большим круглым экраном. Сначала шёл какой-то концерт. Потом — поздравление трудящимся. Потом — Брежнев.
Леонид Ильич стоял за трибуной, медленно говорил. Голос — тяжёлый, шепелявый, с длинными паузами. Я слушал. В моей жизни это поздравление я смотрел много раз — в записи, в документальных фильмах. Сейчас смотрел вживую, по советскому телевизору, в Ленинграде. Брежнев был ещё жив. Жить ему оставалось — три года.
«Дорогие соотечественники! Уходящий тысяча девятьсот семьдесят девятый год был годом напряжённой работы советского народа…»
Я открыл бутылку коньяка. Налил себе в гостиничный стакан. Выпил.
«В уходящем году наша страна одержала новые выдающиеся победы…»
Я налил ещё. Выпил.
«Совет Безопасности ООН в текущем месяце единогласно принял резолюцию…»
Брежнев говорил про успехи в сельском хозяйстве, про достижения в освоении космоса, про укрепление дружбы народов. Он не упомянул Афганистан. По его речи нельзя было догадаться, что неделю назад страна вошла в десятилетнюю войну.
Я подумал: он сам, скорее всего, верит в то, что говорит. Или не верит, но прощается с уходящим годом так, как привык — как Генеральный секретарь, который должен поздравить народ. Афган для него — рабочий вопрос, обсуждённый в Политбюро. Он не знает, что это будет.
Я знал.
Я налил третий стакан коньяка. Выпил его не закусывая.
В одиннадцать пятьдесят пять Брежнев замолчал. На экране пошли куранты Спасской башни. Звонкие удары — двенадцать раз.
Я открыл шампанское — пробка хлопнула в пустом номере, зазвучало громко. Налил в чистый стакан. Стоял у окна. Слушал.
Двенадцать ударов.
Тысяча девятьсот восьмидесятый.
Я выпил шампанское. За окном где-то — крики, хлопки. Соседи в гостинице в номерах пили, смеялись. Я слышал через стены.
Восьмидесятый год. Олимпиада летом. Бойкот западных стран — США, Япония, Германия не приедут. Через два года — смерть Брежнева. Через три — Андропов умрёт. Черненко проживёт год. Потом — Горбачёв, перестройка, Чернобыль, Афган выведут в восемьдесят девятом, развалится страна в девяносто первом.
Я знал всё это. И сидел один в номере гостиницы «Октябрьская», в первую минуту нового десятилетия, с шампанским в стакане.
Подумал о Маше. Сейчас в моей прежней жизни ей было — двадцать. Студентка, наверное, в институте. Если бы я не попал сюда — она бы продолжала жить там. Может быть, сейчас встречает Новый год с друзьями. Без меня.
Здесь — её ещё нет. Не родилась. Не родится — потому что её мать, Зоя, тоже ещё ребёнок, ей сейчас восемь лет, она в Ярославле живёт с родителями. Она не знает, что её дочь — будет, и что эта дочь будет потеряна.
Я сидел и думал — где сейчас Зоя в свои восемь лет. Маленькая девочка, ходит в третий класс, любит куклы. Через десять лет встретит меня в Москве — мы оба будем студентами. Через тринадцать — поженимся. Через четырнадцать — родится Маша. Через двадцать с чем-то — Маша умрёт. Через ещё несколько лет — я попаду сюда.
Эта последовательность была — чёткой и невозможной одновременно. Чёткой по фактам. Невозможной — потому что я сейчас был в моменте до всего этого, и всё это будущее у меня в голове, а у мира — ещё нет.
Я налил ещё коньяка. Выпил.
Подумал о Нине Васильевне. Она сейчас, в Краснозаводске, тоже встречает Новый год. Наверное, одна на кухне, с бокалом домашнего вина. Может, с Геннадием — он недавно завязал, если ему хорошо. Думает, наверное, обо мне — если думает. И о Лене — точно думает, я знаю.
Подумал об Ирине. Она тоже одна — у неё нет родственников в Краснозаводске, мать в Сочи, отец давно умер. Скорее всего, у себя в квартире, может быть, с книгой. Думает обо мне — я надеюсь.
Подумал о Горелове. У него семья — Аня, дети. Ёлка, мандарины, пельмени. Шумно, тепло. Он тоже думает обо мне, я уверен.
И — о Зимине. Где сейчас Зимин? В Москве, возможно. Или в Ленинграде. Он тоже — где-то встречает. Я о нём ничего не знаю — есть ли у него семья, есть ли ёлка. Возможно, и он сейчас один. Возможно — нет.