Я налил последний раз. Не пил — поставил стакан на стол. Лёг на кровать в одежде. Свет не выключал.
«Иван Иваныч, дайте мне один билет в Бологое…»
По телевизору шла «Ирония судьбы» — первый показ после премьеры. Я смотрел её много раз в той жизни. Каждый раз — на каждом Новом году, как ритуал. Сейчас — смотрел впервые в этом мире, в декабре семьдесят девятого, когда фильму всего четыре года, и зрители ещё не знают каждую реплику наизусть.
«Мне в Ленинград не надо… Ой, я в Ленинграде…»
Я смотрел и улыбался — впервые за вечер.
Заснул на середине, в одежде, со стаканом коньяка на столе. Свет горел всю ночь.
Первое января.
Я проснулся в десять. Голова не болела — выпил мало. Просто — тяжесть от ночного бдения, пустоты, мыслей.
Встал, умылся, поел оставшегося — шпроты с хлебом, мандарин. Чай.
Город за окном был тихий. Снег шёл всю ночь, лежал свежий — никем не примятый. Машин на улице — единицы. Прохожих — почти нет.
Я надел пальто, шапку. Вышел.
Ленинград первого января был — как чужой город. Я ходил по Невскому — он был пустой. Витрины тёмные, магазины закрыты. Гостиный двор — заперт. Ни машин, ни троллейбусов. Только редкие прохожие — кто гулял с собакой, кто шёл от друзей домой.
Я дошёл до Невы. На набережной никого. Мост через Неву — пустой. Вода тёмная, сверху корка льда у берегов, посередине — открытая, дымящаяся от мороза.
Я стоял на мосту минут десять. Смотрел на Петропавловку — золочёный шпиль, кресту над ним. На Зимний — серо-зелёный, длинный. На Адмиралтейство.
Город был — неподвижный, прекрасный, отдельный. Как декорация. Все люди ушли куда-то в дома, к столам. Город остался. Город всегда остаётся.
Я подумал — возможно, это и есть основное в Ленинграде. Город важнее людей. У нас в Краснозаводске — наоборот. Здесь — наоборот.
Это было прозрение, маленькое, неважное. Я его записал в блокнот, потом вырвал страницу — чтобы не нести с собой. Шёл дальше.
К двум я был в гостинице. Поел в столовой — она работала, но почти пусто. Поднялся в номер.
Зорин уехал — кровать его пустая. Я сидел один. Книгу Чехова открыл, попробовал читать. Не пошло. Закрыл.
К пяти лёг, заснул. Проспал до восьми. Проснулся в темноте, не сразу понял, где я. Включил свет.
Поужинал тем же — шпротами, хлебом. Включил телевизор. Шёл какой-то новогодний концерт — повторяли вчерашнюю программу.
Спал плохо. Думал. О том, что осталось семь дней до отъезда. О том, что в Краснозаводске сейчас — тоже после Нового года, но не пустой. Там идёт работа, там живут люди, которые мне дороги.
Я хотел домой.
Это было новое чувство — не было его у меня раньше так отчётливо. Краснозаводск стал — домом.
Второго января в восемь сорок пять я был у Управления.
Савицкий встретил у входа, мы пошли к его машине. Он был спокойный, собранный — праздник прошёл, теперь работа.
— Поезд в одиннадцать сорок, — сказал он. — Курьер должен встретиться с Алексеевым в зале ожидания, второй этаж, у касс дальнего следования. Алексеев на скамейке — наша оперативница, женщина, в одежде Алексеева. Курьер подходит, обмен, сразу берём.
— А курьер не узнает её?
— Издалека не узнает. Алексеев — невысокий, худой. Оперативница в его пальто, в его шапке, со спины — похожа. Когда курьер подойдёт ближе, увидит, что не он, попытается уйти — наши его возьмут на выходе из зала. Группа на лестнице, на главном выходе, у такси.
— Ясно.
Мы поехали. На Московский вокзал. Тот самый, на котором я приехал сюда шестнадцать дней назад.
На вокзале была обычная утренняя суета — пассажиры, носильщики, объявления о поездах. Я с Савицким поднялся на второй этаж, мы заняли позицию — у окна, в стороне, видно скамейку с оперативницей. Она сидела, читала газету, в пальто Алексеева, с поднятым воротником.
В одиннадцать пятнадцать в зал вошёл человек — высокий, в светлом плаще, шляпе. Очки. Я узнал по описанию.
Курьер.
Он шёл прямо к скамейке. В руке — портфель. Подошёл, остановился сбоку. Сказал что-то — наша оперативница не подняла головы, газета закрывала лицо. Курьер сделал шаг, взялся за газету.
Опустил. Увидел.
Замер на секунду. Потом — резко развернулся, пошёл к выходу.
Из-за колонны вышел оперативник. Из угла зала — другой. Курьер увидел, понял, остановился. Поднял руки — в одной портфель, в другой — пустая ладонь.
— Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.
Курьера повели. Он не сопротивлялся — спокойно шёл между двумя оперативниками. Лица я не разглядел — он был в очках, в шляпе, далеко.
Савицкий кивнул мне.