Это был — документ. Не свидетельские показания, не догадки, а — официальная запись.
— Этого достаточно для протокола, — сказала Ирина. — Я его приобщаю к делу.
— Хорошо.
К вечеру Горелов сказал:
— Завтра — едем в исправительное к Громову. На допрос.
— Кто едет?
— Я, ты, Ирина. Громова — туда переводят сейчас на спецкорпус, ближе к Москве, для какой-то экспертизы. Если не успеем сейчас — потом будет дольше.
— Когда?
— В среду утром. Я заказал транспорт.
В среду в семь утра мы выехали на «уазике». Петрухин за рулём. Я с Гореловым в кабине, Ирина сзади. Дорога — два часа до колонии-поселения, где сейчас Громов. Это была не строгая зона — пока дело шло, его держали на свободном режиме. После приговора — отправят на строгую.
Я смотрел в окно. Поля заснеженные. Я думал — Громов. Я его арестовал в августе. Сейчас — январь, прошло пять месяцев. Он — за решёткой. Я — копаю выше него.
Что он мне скажет? Скорее всего — ничего. Громов — не из тех, кто колется. Он будет молчать или говорить ничего значащее. Адвокат — другой теперь, прежний отказался. Молодой, новый, плохо подготовленный.
Но — иногда взгляд говорит больше, чем слова. Я хотел увидеть.
Колония-поселение была в лесу — за посёлком, в бывших пионерских лагерях, переоборудованных. Нас пропустили после проверки документов. Ввели в комнату для допросов — с зарешёченным окном, столом, тремя стульями, ничего лишнего.
Громова привели через десять минут.
Он изменился. Постарел — за пять месяцев. Лицо сухое, серое, морщины глубже. В тюремной форме — серой, мешковатой. Но смотрел — прямо. Глаза не потухшие.
Адвокат с ним — молодой, лет двадцати восьми, в костюме, с папкой. Видно — не работал по крупным делам, нервничает.
— Громов Александр Петрович, — сказала Ирина. — Помощник прокурора Савельева. Со мной — старший лейтенант Воронов и капитан Горелов из угрозыска. Допрос по делу об убийстве Потапова Алексея Ильича в ноябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года.
— Знаком, — сказал Громов.
— С делом?
— С Воронов. — Он посмотрел на меня. — Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Адвокат влез:
— Александр Петрович, вы не обязаны…
— Молчите, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Я говорю что хочу, и не говорю что хочу.
Адвокат замолк.
Ирина начала допрос. Спрашивала по обычному порядку — где Громов был в ноябре семьдесят четвёртого, что знал про Потапова, про его «несчастный случай», про его звонки в Москву. Громов отвечал коротко, нейтрально: не помню, не знаю, был на работе, Потапова знал по службе, никаких личных отношений, что он умер — узнал из газеты.
Стандартный отказ. Я и не ожидал другого.
Но — он смотрел на меня. Каждый раз, когда говорил.
Через час Ирина закончила официальную часть. Сделали перерыв.
Адвокат вышел с конвоиром — покурить. Ирина с Гореловым — за бумагами в коридор. Громов и я — остались в комнате. Минута тишины. Конвоир — за дверью.
— Воронов.
— Да?
— Подойди ближе.
Я подошёл, стал у стола.
Он смотрел на меня. Глаза тяжёлые, ясные.
— Ты копаешь выше меня, — сказал он тихо.
— Копаю.
— Терентьева?
Я не ответил. Не подтвердил, не отрицал.
— Я знаю, что копаешь. Они мне сказали — на той неделе кто-то приезжал, расспрашивал. От Ставровского.
— И?
— Я молчу. Не потому, что верный. А потому, что у меня жена и дочь. Дочь — в Ленинграде учится. Если я начну говорить — её достанут раньше, чем меня. Это они умеют.
Я молчал. Он смотрел на меня.
— Воронов. Я скажу одну вещь — без протокола, без свидетелей. Запоминай или не запоминай — твой выбор.
— Слушаю.
— Терентьев — старший. Над ним — никого в нашей структуре. Но — над структурой есть кто-то. Не партийный — другой. Они работают через КГБ, через какой-то отдел, который формально не существует. Я их не знаю — но Ставровский раз обмолвился, давно, в семидесятые, что «контора нас прикрывает». Не вся контора — отдельные люди. Имени не знаю.
Я смотрел на него.
— Зачем мне это говорите?
— Потому что ты — не остановишься. Я вижу. И — ты не такой, как обычные мы. Ты — другой. Иногда — мне хочется, чтобы кто-то прошёл выше нас и разорвал. Не я — я не смогу. А ты — может.
— А вашу дочь — это не подвергнет опасности?
— Я тебе сказал — без протокола. Если ты используешь это — я всё опровергну. Скажу — Громов в бреду нёс бред, Воронов клевещет. Я устою на этом. А ты — будешь искать дальше.